Страница 12 из 17
Лето 1952 года
Вагон мягко покачивался, солнечные лучи играли на полированной поверхности столика. Ефиму — молодому, крепкому, с едва заметными седыми волосками у висков (последствия блокады) — было тогда 25 лет. На нем новенький шерстяной костюм, купленный на первую зарплату инженера, а в кармане — диплом Ленинградского политехнического с отличием.
Вагон, синий с золотыми буквами "Москва—Ленинград", пах свежей краской и дорогим табаком. Рядом, развалившись на сиденье, сидел Миша — его фронтовой друг, единственный, кто выжил из их взвода. На коленях у Миши лежала гитара с выжженной надписью "Берлин, 1945".
— Ну что, профессор, — смеялся Миша, наливая в граненые стаканы теплую "Буратино", — скоро будешь ракеты к звездам запускать!
Они чокнулись, и сладкий лимоад смешивался со вкусом победы, молодости, надежды. За окном мелькали стройки века — новенькие "хрущевки", поднимающиеся как грибы после дождя. На каждом заборе — плакаты: "Даёшь пятилетку в три года!", "Слава советской науке!".
Миша заиграл на гитаре, и они запели хриплыми голосами:
"А я еду за туманом,
За мечтами и за запахом тайги..."
Ефим смотрел в окно и думал о будущем — таком ясном, таком близком. Впереди была вся жизнь — неистрепанная, необожженная войной.
— Эх, Фима, вот будет жизнь! — Миша хлопнул его по плечу, и в его глазах, таких же молодых, но уже знавших цену смерти, светилась непоколебимая вера.
Настоящее. 1992 год.
— "Миша..." — прошептал Ефим Карпович, и имя застряло в горле, как осколок, оставшийся с войны.
— Кто? — паренёк в футболке Nirvana снял наушник. В его глазах — пустота и легкое раздражение.
— Никто. Уже никто... — Ефим Карпович отвернулся к окну.
Миша погиб в 1956-м — испытания новой ракетной техники. Официально — несчастный случай. По факту — он закрыл собой установку, когда та дала сбой.
В кармане у Ефима лежала последняя фотка — они с Мишей на фоне нового корпуса КБ, оба в кожаных куртках, оба — победители, строители будущего.
А за окном проплывала другая страна — чужая, непонятная, где никто уже не помнил ни цену победы, ни цену тех ракет.
И только стук колес остался прежним — такой же, как в далеком 52-м, когда они с Мишкой пели под гитару, веря, что впереди — целая жизнь.