Страница 10 из 17
16:58. Где-то между Тверью и Вышним Волочком.
Поезд мерно покачивался, стуча колесами по стыкам рельсов. Каждый удар отдавался в висках Ефима Карповича, словно эхо далекого артиллерийского обстрела. За окном проплывали заброшенные колхозные поля, заросшие бурьяном и чертополохом. Там, где когда-то золотились хлеба, теперь торчали лишь кривые скелеты развалившихся ферм.
— Всё заросло... — вырвалось у него, и в тот же миг перед глазами встала другая картина — зима 1944-го, перепаханная снарядами земля под Ленинградом, где не росло уже ничего, кроме ржавых осколков и костей.
Женщина в жакете оторвалась от каталога:
— Вы что-то сказали?
— Ничего, — махнул рукой Ефим Карпович. Но в этом жесте была вся усталость семидесятилетнего тела, помнившего слишком многое. — Просто вспомнил...
Январь 1943 года.
Ему только исполнилось шестнадцать, когда он приписал себе два года и ушел добровольцем. Мать плакала в кухне, завернув лицо в фартук, чтобы не слышал. Отец... отца уже не было — он умер прошлой зимой, отдав свой паек им с матерью.
На фронте его сразу окрестили "Ленинградским мальчишкой". Первый бой запомнился навсегда — вонь пороха, вопли раненых, земля, вздымающаяся под ногами как живая. А главное — Васька, с которым делили пайку в эшелоне, вдруг схватившийся за живот и упавший без звука. Из-под его гимнастерки медленно расползалось алое пятно, такое яркое на фоне грязного снега.
— Ты жив, пацан? — тряс его за плечо старшина, когда бой стих. Ефим не мог ответить — зубы стучали, а в глазах стоял Васькин взгляд, стеклянеющий, удивленный, будто он не верил, что это конец.
Февраль 1944-го. Невский пятачок.
Здесь земля была перемешана с костями. Они копали окопы, и лопаты раз за разом выворачили наружу обрывки шинелей, сапоги с остатками ног, черепа с немыми оскалами. По ночам Ефим научился спать под грохот артобстрела, прижимаясь к трупу — мертвые согревали лучше, чем шинели.
Однажды нашли девушку-санинструктора, замерзшую в воронке. Она держала в окоченевших руках пустую аптечку и письмо. Ефим так и не решился его прочесть — положил в нагрудный карман, чтобы потом... Но "потом" не наступило — на следующий день их часть перебросили, а письмо сгорело вместе с его шинелью при бомбежке.
— Вы нездоровы? — снова услышал он голос женщины.
Ефим Карпович провел ладонью по лицу — пальцы наткнулись на мокрое пятно на щеке. Он и не заметил, как заплакал.
— Это... пыль, — пробормотал он, глядя в окно, где уже солнце шло к закату.
Там, в сумерках, ему снова виделись лица: Васька, девушка-санитарка, старшина, разорванный миной на его глазах... И Коля. Всегда Коля. Брат, ушедший на фронт годами раньше и оставшийся там навсегда.
Поезд резко затормозил, заскрежетав колесами. В окне мелькнула табличка: "Вышний Волочек. Остановка 15 минут".
Ефим Карпович закрыл глаза. Шестнадцать лет... Вон тот паренек в наушниках — ровесник его тогдашнему "я". Но в тех глазах нет и сотой доли того, что видели его — ни смерти, ни голода, ни той животной радости, когда остаешься жив еще на один день.
Он разжал кулак. На ладони лежал комсомольский значок — тот самый, что оставил старик. Колин значок.
За окном, на перроне, кричали торговки, смеялись дети. Жизнь шла своим чередом.
А он сидел, сжимая в руке всю свою войну — маленькую, потускневшую, никому уже не нужную.
Как и он сам.