Страница 5 из 70
— Кто такой Сугуру для вас?
Повстанец не ответил. Он лишь повернул голову к сундуку, который всё ещё пульсировал в центре зала, будто дышал. Несколько мгновений в воздухе царила напряжённая тишина, нарушаемая только шорохом пепла.
— Её ярость очистит этот мир, — наконец сказал он.
В тот же миг пепел вокруг словно сгустился, как если бы в зал бросили дымовую завесу, но в этой завесе угадывались очертания — кости, обломки, фигуры, движущиеся где-то в глубине марева. Юдзи невольно отступил назад, и вдруг ощутил, как его тело захлестнуло головокружение. Всё вокруг завертелось, пространство сместилось, пол ушёл из-под ног. Он сжал виски, пытаясь удержаться на ногах.
И тут он увидел её.
Перед ним стояла женщина — величественная, даже в изнеможении. Волосы её — длинные, как траурные ленты, клубились и колыхались в воздухе, будто часть её самой растворялась во мраке. Вокруг неё замкнулось кольцо костей: черепа, позвонки, клешни, обломки чужих жизней и проклятых существ. Она стояла прямо, подняв руки, словно призывая что-то, и смотрела на Юдзи пристально, неотрывно.
Лицо её было искажено яростью — не дикой, а глубокой, затянутой болью, как будто в этом гневе был целый мир страдания.
«Кто ты?», — спросил он мысленно, но не получил ответа.
Только в глубине, где-то на краю сознания, раздался голос Сукуны. На этот раз в нём не было привычной насмешки; он звучал благоговейно, почти с осторожностью:
— Она — отголосок. Осколок проклятой воли. Та, чья смерть не завершилась. Смерть, которую превратили в силу. Проклятие, что они хотят освободить.
Воздух вокруг дрожал, будто каждый вздох становился тяжелее, а пепел всё сгущался, принимая всё более явственные очертания.
— Ты знал об этом? — с трудом выдохнул Юдзи.
— О, сосуд. Я чувствовал её с первого шага. Её ярость может затмить даже мою, — голос Сукуны был не столько злобным, сколько глубоким, почти уважительным; в нём слышалось нечто новое, едва различимое.
Годжо резко опустился на землю, и в тот же миг пространство вокруг вспыхнуло синей волной, взрывная энергия резанула воздух, несколько повстанцев отбросило к стенам, а древние камни храма зловеще заскрипели, будто сами отозвались на угрозу.
— Назад! — крикнул Годжо, голос его был резким, тревожным. — Они тянут время, чтобы активировать реликвии!
Но было уже поздно.
Сундук, стоявший в самом центре зала, вдруг начал светиться изнутри алым светом. По поверхности потянулись трещины, печати, ещё недавно такие прочные, лопнули с глухим звуком. Изнутри вырвался столб проклятой энергии, ударил вверх, окрашивая потолок багровым, будто хлынула кровь.
Юдзи почувствовал, как ноги его подкосились, он опустился на колени, прижимая голову к полу, будто пытаясь спрятаться от нарастающего шума и света. Пепел клубился вокруг, забирался под одежду, жёг кожу, оседал в волосах. Перед глазами всё плыло, но сквозь мутную пелену он снова видел её лицо — женщины в траурных лентах, вокруг которой теснились мёртвые.
— Стой! — крикнул он, не понимая, слышит ли его кто-то. — Не дай этому выйти!
Но в ответ прозвучал только звонкий, ликующий хохот Сукуны, гулкий, разносившийся эхом.
— Слишком поздно, сосуд. Добро пожаловать в начало конца.
Пепел становился всё гуще, и вместе с ним приходило ощущение, что теперь события будут разворачиваться уже по чужой воле.
Храм содрогнулся. Алый свет, словно живая жидкость, хлынул из центра зала, поглотив всё вокруг. Древняя сила — пробудилась, и даже воздух, казалось, стал плотнее, насыщеннее, будто в нём проснулась память о чужих страданиях.
Глухой, вибрирующий гул разорвал пространство, будто сама земля изнутри стонала. Храм, который веками был наполнен только тишиной, теперь завопил, и этот вопль пробежал по стенам трещинами. Каменные глыбы посыпались с потолка, обнажая старую кладку, а пепел поднялся мощной волной, закрывая глаза, проникая в лёгкие, ложась на кожу — и стало невозможно отличить дыхание от боли.
Юдзи с трудом поднялся, цепляясь за разбитый край алтаря. Всё тело дрожало, в груди будто поселилась чужая рука, сжимающая сердце. Каждый вдох становился пыткой — пепел впивался в лёгкие, и даже свет фонарей рассыпался мутными кругами перед глазами. Он поднял взгляд — и сквозь этот алый мрак увидел её снова.
В полу, прямо под сундуком, трещина расширялась, как разрываемая плоть. Из самой глубины, где всё было пронизано зловещей энергией, что-то начинало подниматься. Сначала — рука. Огромная, костяная, испещрённая рунами, с глубокими шрамами, тянущимися по поверхности. Она двигалась медленно, но с силой, и каждое звено кости щёлкало, сгибалось, словно у чудовищного паука.
Из расколотой земли тянуло жаром — густым, тяжёлым, в котором чувствовался медный привкус крови. И с этим жаром пришёл рёв: низкий, первобытный, такой, что у Юдзи похолодело внутри. Всё вокруг, казалось, сжалось, замерло в ожидании того, что поднимется вслед за этой рукой.
— Что это… — голос Юдзи дрогнул, он невольно сделал шаг назад, едва удерживаясь на ногах. — Годжо… Что происходит?
Годжо стоял у выхода, его лицо пряталось в глубокой тени, и только по сжатым плечам, напряжённым рукам можно было понять: прежняя лёгкость исчезла. Он выглядел так, будто тянет на себе весь вес храма. Голос его прозвучал резко, почти срываясь:
— Все назад! Сейчас же! Мы уходим!
— Но это… — Мэгуми стоял у стены, глаза широко раскрыты, дыхание сбито, как после долгого бега. — Это не просто реликвия… Эта штука жива!
— Это… Крушитель? — с трудом прохрипела Нобара, утирая кровь с губ, оставляя на рукаве размазанный след. Её лицо стало бледным, в глазах читался не только страх, но и боль. — Почему пепел шевелится?!
Юдзи невольно опустил взгляд — и тут же отпрянул. Пепел на полу действительно двигался: тонкие полосы складывались в узоры, извивались, сплетались в знакомые и жуткие образы. Изломанные линии формировали позвоночники, отдельные пятна — черепа. Всё вокруг ног Юдзи превращалось в картину смерти, странный, живой рисунок, что неизменно тянулся к гигантской руке, медленно поднимавшейся из чёрной пасти земли, как первый, ещё неуверенный, жест пробуждающегося кошмара.
В храме становилось всё темнее, и воздух вокруг будто налипал на кожу — густой, тяжёлый, полный чего-то, что невозможно было назвать простым страхом.
— Смотри внимательно, сосуд, смотри! — голос Сукуны гремел в голове Юдзи, словно удары барабана: не было в нём ни смеха, ни иронии — только торжество. — Вот оно. Достойное зрелище. Крушитель поднимается, чтобы разорвать этот мир. Чтобы стереть память о тех, кто предал её…
— Её?! — Юдзи оглянулся, в глазах застыли паника и неверие. — Кто она?!
— Та, чьё проклятие положили в основу этого реликвария… — Сукуна говорил почти шёпотом, но этот шёпот был острее любого крика. — Женщина, принесённая в жертву. Сломанная, распятая. Отец — проклятый маг. Сын — предатель. Муж — палач. Её смерть была началом, не концом.
С каждым словом в голове Юдзи вспыхивали картины — лоскуты чужой памяти, боль, кровь, обрывки заклинаний. Всё сливалось в одну линию, которая, как цепь, вела к женщине в траурных лентах.
— Ты знал… — ярость и страх смешались внутри, и голос Юдзи задрожал. — Ты знал, что она здесь. Ты чувствовал это с самого начала.