Страница 3 из 70
«Он что-то скрывает. Он знал про этот пепел. Но почему молчит?», — мысль проскользнула быстро, оставив после себя глухое недоумение.
За стеклом, на заброшенных улицах, тени будто сдвинулись ближе, налились тяжестью. Одно из полуразрушенных зданий особенно бросалось в глаза — казалось, ещё немного, и оно либо рухнет, либо поднимется на кривых ногах, выйдет навстречу фургону. По стенам — широкие, беспорядочные полосы, словно кто-то провёл по ним когтями, оставив следы недавней злобы. На крыше на миг мелькнул силуэт — человеческий или нет, невозможно было понять. Юдзи моргнул — и крыша вновь была пуста.
— Ты что-то видел? — вдруг спросил Мэгуми.
Теперь он, наконец, обернулся, и в голосе его слышалась не только осторожность, но и тревога.
— Может быть, — Юдзи кивнул медленно, не сводя глаз с улицы. — Или нет.
— Не доверяй глазам в таких местах, — тихо сказал Годжо. Его голос прозвучал спокойно, но в нём чувствовалась настороженность, которую он не привык показывать. — Здесь даже тишина может лгать.
Внутри фургона стало ещё тише, чем прежде.
Нобара откинулась на спинку сиденья и поспешно надела оба наушника, будто хотела уйти в музыку, но взгляд её оставался прикован к мутному окну. На лице уже не было ни улыбки, ни тени сарказма — только напряжённая сосредоточенность. Она не отводила глаз от улиц, словно ожидала, что в любой момент что-то произойдёт.
Небо, и без того хмурое, стало темнеть, хотя по времени ещё был день — полдень медленно уступал место вечеру. Всё вокруг будто проваливалось во что-то более глухое и глубокое. Фургон въехал в особенно запущенный квартал: окна домов были выбиты, на стенах — отпечатки пожаров, а пепел, кажется, становился гуще с каждой минутой. Он уже не просто лежал на земле, а клубился, поднимался лёгкими волнами и тянулся вперёд, будто знал путь — туда, к храму.
Юдзи вздрогнул. В груди сжалось, будто крик раздался где-то внутри, неразличимый, но очень близкий.
«Он зовёт…».
— Что ты сказал? — Мэгуми не сразу отреагировал, но голос его прозвучал обеспокоенно.
— Я... ничего. Просто... — Юдзи не смог объяснить, слова застряли.
Он снова уставился в окно, пытаясь понять, что именно его так тревожит. И вдруг ощутил это с неожиданной ясностью.
Пепел ложился не хаотично — он формировал следы. Большие, чужие, не похожие на человеческие. Следы тянулись вперёд, уводя за собой — прямо туда, куда ехал их фургон.
Колёса фургона скользнули по сырому, местами мягкому мху, издав негромкий скрип, когда машина остановилась у подножия старого храма. Над этим местом, словно сговорившись, смыкался плотный, тёмный еловый лес — деревья тесно росли друг к другу, стояли неподвижно, будто часовые, преграждающие путь каждому, кто вздумает подойти ближе. Их тяжёлые, заострённые ветви едва колыхались, но казалось, будто они ведут между собой шёпот, обсуждая пришельцев.
Воздух стоял густой, насыщенный влагой и чем-то чужим, неуловимым. Каждый вдох отдавался в груди тяжестью, как будто тянул в себя сырость подземелья. В этом воздухе чувствовался смутный, глухой запах металла, чуть отдающий гнилью, — и этот запах липко ложился на кожу, проникал в волосы, напоминал о старых, давно забытых книгах и о времени, которое здесь словно замерло.
Юдзи вышел первым. Его шаг по старому, гладкому камню прозвучал особенно чётко — эхо глухо прокатилось, и тут же было поглощено общей тишиной, ставшей ещё тяжелее. Юдзи поднял глаза: храм стоял, не тронутый веками, покрытый мхом и чёрными прожилками лишайника. Каменные стены казались тонкими и хрупкими, но всё же держались — что-то в них оставалось крепким, живым. По углам валялись обломки фонарей, и на ветру те, что остались на стойках, едва слышно поскрипывали, будто жаловались на что-то давнее и неразрешимое.
— Прямо открытка из ночного кошмара, — пробормотала Нобара, ступая следом, оглядываясь с опаской. Пальцы её сжали рукоять молотка крепче, чем обычно. — Кто-то определённо переусердствовал с «эстетикой проклятий».
— Это не эстетика, — откликнулся Мэгуми вполголоса. Белая змея, его шикигами, выскользнула из-под полы пальто и застыла у самого края тропы — настороженная, с распластанной на мху головой. — Это следы. Здесь что-то недавно было. И оно сильное.
Юдзи не произнёс ни слова. Всё, что он чувствовал ещё в фургоне, теперь стало почти невыносимым, физическим: грудь сдавливало, дыхание сбилось, казалось, кто-то невидимый обвил его рёбра цепкой, холодной рукой. Голова тяжело налилась — будто надвинулся тугой обруч, который невозможно снять. Сделав шаг вперёд, он прошёл мимо старых, стёртых статуй у самого входа. Когда-то эти изваяния, наверное, изображали кого-то важного — теперь их лица были сожжены временем или чем-то куда более жестоким. Гладкие маски, без глаз, глядели в пустоту, и от их молчаливого внимания становилось только тяжелее.
«Они наблюдают...», — неожиданно отчётливо мелькнуло в мыслях, и Юдзи на секунду показалось, что все эти лица храма обращены только к нему.
— Займёмся разведкой, — сказал Годжо.
Его голос прозвучал просто, как команда, и вернул всех к действительности. Учитель шёл первым, походка у него, как всегда, была неторопливой, почти небрежной, но что-то в его движениях — в том, как трепетал белый плащ, как чуть плотнее была повязка на глазах — выдавало напряжение. Юдзи чувствовал: за этой видимой легкостью прячется другое — внимательное, осторожное ожидание.
Внутри храм оказался ещё тяжелее, чем снаружи. Темнота здесь не просто скрывала углы — она будто сгустилась, стала частью воздуха. Фонари на их форме едва пробивали эту муть, выхватывая из мрака узкие коридоры, по стенам которых тянулись чужие, непонятные символы, как будто руны пытались выбраться наружу сквозь камень. Каменный пол был холоден и сыр, под ногами поскрипывали мелкие костяные осколки, рассыпанные по плитам, и от этого хрустящего звука хотелось ступать тише.
— Они блестят, — прошептал Юдзи, присев. Он поднял один обломок. Это был кусочек черепа. Лобная доля, гладкая, как отполированная кость. — Это не должно так выглядеть. Это старое, но чистое.
— Потому что смерть здесь не уходит. Она остаётся. В этих стенах, в этих костях. В воздухе, который ты вдыхаешь, — прошипел Сукуна, почти ласково. — Этот храм — усыпальница древней ярости.
— Замолчи, — прошипел Юдзи вслух.
— Что? — обернулась Нобара. Она стояла у стены, один наушник всё ещё в ухе. — С кем ты...
— Ни с кем, — быстро ответил он, опуская кость обратно.
Мэгуми подошёл ближе. Он задержался рядом с Юдзи на мгновение, взглядом пересёк его лицо — и ничего не сказал. В этом молчании было больше поддержки, чем в любых словах. Юдзи почувствовал, что друг всё понимает, но в этом понимании была и своя тяжесть, от которой становилось не легче.
Они двинулись дальше по коридору, где тьма и затхлый воздух с каждой секундой становились плотнее. Вскоре шаги вывели их в центральный зал. Здесь потолок частично обрушился, и сквозь узкие трещины в камне просачивался бледный, пыльный свет. Он рассыпался по полу слабыми пятнами, выхватывал из полумрака завихрения пыли, заставлял стены казаться ещё древнее и выше.
В центре зала высился алтарь, массивный, грубо высеченный из камня, покрытый резьбой, где угадывались злобные символы и незнакомые письмена. На алтаре стоял сундук, обмотанный множеством талисманов и печатей. Они будто пульсировали, живя своей отдельной жизнью, и от этого алтарь казался ещё более опасным.