Страница 2 из 70
Всё это смешалось в странное, тягучее ощущение — словно сам воздух вокруг стал тяжелее, а привычные мелочи вдруг утратили свой смысл. Всё слилось в одно: начало. Незаметное, почти неосязаемое, но от этого только более значимое. Внутри каждого что-то вздрогнуло, будто время сдвинулось и стало другим.
И вот, когда трое учеников Токийского колледжа магии — каждый со своими мыслями, страхами и ожиданиями — вышли из зала следом за Годжо, что привычным движением опустил на глаза повязку, утренний свет за окнами словно померк окончательно. Мир стал другим, и никто не мог сказать, чем закончится этот новый, едва начавшийся день.
Чёрный фургон медленно покачивался, словно убаюкиваемый невидимой рукой, на разбитой, неровной дороге, по которой он продвигался вперёд, несмотря на мертвое безмолвие вокруг. За окнами мелькали остатки когда-то живых окраин Токио — теперь улицы были пусты, выжжены, дома торчали над тротуарами с зияющими проёмами, обугленные стены напоминали старые, не заживающие раны. Всё здесь дышало памятью о боли, о чём-то, что не уходит, а лишь меняет облик. Иногда казалось, будто сами здания глядят на проезжающих сквозь выбитые стёкла, и этот взгляд — немой, тяжелый — ощущался куда сильнее любых слов.
Тишина стояла почти полная. Даже ветер казался осторожным: он только изредка трогал ржавые вывески, которые покачивались на своих последних, изъеденных временем креплениях. Птиц не было, людей — тем более; небо, затянутое тяжёлыми серыми облаками, словно нависло низко, давящее, чужое, будто сама природа не решалась тревожить руины.
Юдзи Итадори сидел у правого окна, опираясь подбородком о ладонь. Он не пытался заговорить — просто смотрел в окно, внимательно, пристально, будто надеялся заметить что-то, что другие могли бы пропустить. За стеклом, прямо на потрескавшемся асфальте, лежал чёрный пепел. Это был не тот пепел, что бывает после костра: он был густым, вязким, в нём не чувствовалось жизни, но и мёртвым его не назовёшь. Пепел оседал тонким слоем, образуя узоры, и от этих узоров становилось не по себе — будто они складывались сами по себе, в них было что-то живое и тревожное. Иногда Юдзи казалось, что пепел медленно двигается, ползёт, меняет очертания, будто чует на себе его взгляд.
Он прищурился, будто хотел разглядеть сквозь мутное стекло нечто, что всё равно ускользало от взгляда. Один из узоров на пепле вдруг показался черепом — пустые глазницы, невыразительный оскал. Рядом, чуть дальше, другой узор напоминал спутанные кости, словно кто-то нарочно выложил на дороге позвоночник, огромный и чужой, оставленный здесь давным-давно кем-то, чьё имя лучше не вспоминать.
— Что это? — вырвалось у Юдзи, и голос прозвучал так тихо, что он сам едва расслышал его за монотонным гулом мотора.
— Что что? — спросил Годжо, даже не взглянув в сторону, лишь коротко хмыкнул, будто это был всего лишь новый повод для легкомысленной шутки. — Надеюсь, не очередной демон за окном, а то у нас и так плотный график.
Юдзи не рассмеялся. Он медленно выпрямился на сиденье и, не отводя взгляда от окна, поднял руку, указывая вперёд, туда, где тёмные узоры продолжали складываться в странные, тревожные картины.
— Этот чёрный пепел. Он странный. Ты его тоже видишь?
— Пепел как пепел, — прозвучало слишком легко.
Слишком быстро, как будто Годжо хотел не столько ответить, сколько отмахнуться.
Юдзи не отступал, всё так же глядя в окно:
— Он двигается. Он ложится в узоры, — сказал он настойчиво, но тихо, будто боялся, что его слова смогут разбудить то, что таилось в этих узорах.
Годжо улыбнулся привычно, не отрывая рук от руля, и эта улыбка, обычно такая уместная, здесь казалась немного не к месту:
— Может, тебе просто скучно и ты ищешь смысл в облаках. Или в пепле. Может, это просто романтика апокалипсиса.
Юдзи хотел ответить, но тут же, внезапно, внутри раздался голос — не его, чужой, резкий, как царапина по стеклу:
— Или... — голос в голове Юдзи стал пронзительным, словно коготь по стеклу, — ты наконец чувствуешь их, они близко. Древние. Гневные. Этот пепел — не прах от костра. Это прах от тел, что не должны были умереть.
Юдзи стиснул зубы, сжал ладонь в кулак.
«Заткнись...».
Но Сукуна лишь засмеялся. Этот смех был глухим, тяжёлым, как рык хищника, учуявшего добычу, и Юдзи вдруг стало холодно, хотя в фургоне не было ни сквозняка, ни открытых окон.
— Не думаю, что это просто пепел, — сказал Юдзи вслух, медленно повернувшись к Годжо. — Он вызывает... ощущение. Тяжесть. Как будто... на тебя смотрят.
В салоне на мгновение стало особенно тихо, и даже мотор зазвучал иначе, будто этот разговор коснулся чего-то настоящего, большого и опасного, что жило за окнами и среди них самих.
Мэгуми, сидевший впереди, даже не повернул головы, но его плечи заметно напряглись, словно любое слово требовало усилия. Он говорил медленно, всё так же глядя в карту на коленях, не желая встречаться взглядом ни с кем из остальных:
— Эти районы были эпицентрами атак проклятий. Здесь смерть буквально въелась в землю. И, возможно, не ушла.
Юдзи смотрел на него чуть дольше обычного, вдруг почувствовав тепло и какую-то благодарность. Всё же был рядом кто-то, кто понимал и не высмеивал его опасения.
— А если она осталась? — спросил он едва слышно, не столько ожидая ответа, сколько продолжая думать вслух.
Сзади послышалось фырканье. Нобара выдернула из уха один наушник и, искоса глянув на обоих, усмехнулась:
— Вы оба такие поэты. «Прах, что смотрит», «смерть въелась в землю». Может, вы начнёте писать готические романы, а не охотиться на проклятия?
Она улыбалась — дерзко, даже вызывающе, но рука её по-прежнему нервно барабанила пальцами по рукояти молотка, который лежал у неё на коленях. Было видно: и она всё чувствует, просто не хочет показывать это остальным.
Годжо наконец посмотрел в зеркало заднего вида. Взгляд его был коротким, но внимательным, словно он пытался оценить, насколько далеко зашли разговоры и тревоги в салоне. Его голос всё ещё звучал легко, даже слегка насмешливо:
— Расслабьтесь. Мы почти на месте. Пепел, призраки, древние злобные штуки — всё это часть сервиса. Вас никто не заставляет платить чаевые.
Юдзи не отреагировал на шутку — он повернулся к Годжо с упрямством, которого сам от себя не ожидал.
— Почему ты не отвечаешь прямо? Ты знаешь, что это. Ты знал, что мы поедем через эти районы. Зачем?
В машине воцарилась тишина, в которой слышен был только мерный рокот мотора. Годжо на миг сжал руль чуть крепче, будто проверяя, действительно ли он всё ещё здесь, за рулём, а не где-то на обочине этой дороги. Он молчал чуть дольше обычного, будто выбирал слова не только для Юдзи, но и для самого себя.
— Потому что иногда единственный способ узнать правду — это смотреть ей в лицо. Даже если она пахнет пеплом.
В тишине это прозвучало серьёзно, почти горько. Но в голове Юдзи тут же прошипел знакомый голос:
— Красиво сказано, — усмехнулся Сукуна, — особенно от того, кто сам боится смотреть.
Юдзи почувствовал, как внутри снова нарастает та самая тяжесть, с которой началось их утро.
Юдзи отвернулся к окну. Его отражение смотрело на него усталыми, тусклыми глазами, в которых не было ни света, ни уверенности — только серая тень, напоминающая сегодняшнее небо. Он едва узнал себя — в этом лице не осталось ни прежней простоты, ни юношеской открытости.