Страница 28 из 70
— Ты в порядке? — тихо спросил Мэгуми, смотря с тревогой.
— Да… Просто… что-то прошло сквозь меня, — выдохнул Юдзи, стараясь вернуть дыхание в привычный ритм.
Мэгуми нахмурился и опустил взгляд на кусок бумаги, который сжимал в руке. Между обломками и пылью оказался спрятанный обрывок — края его были обожжены и грязны.
— Это карта, — произнёс Мэгуми, разворачивая лист и показывая его другим. — Здесь часть Токио, центр. Вот линия маршрута Крушителя. И здесь отмечены знаки. Барьерные узлы. Сломанные специально.
— Повстанцы, — прошептал Юдзи. — Они не просто пытались спастись. Они вели его по городу.
— Или вызывали, — спокойно добавил Мэгуми.
Нобара подошла к кругу. На полу, среди пыли, валялся амулет. Он светился тускло, неравномерно. Она поддела его носком ботинка, взяла в руку, посмотрела на символы и с досадой бросила амулет о стену. Тот ударился и покатился обратно, оставляя за собой тонкую линию пепла.
Амулет дрогнул, когда Нобара бросила его, и, ударившись о стену, не раскололся, а вспыхнул светом. Вместо глухого удара раздался странный всплеск, и склад словно исчез.
В одно мгновение всё вокруг изменилось. Перед ними возник город — тот же район, но теперь охваченный пламенем. Дома горели не обычным огнём, а изнутри, стены светились алым, окна лопались, разлетаясь в стороны, но оттуда не валил дым. По улицам метались люди, у них не было лиц, только серые пятна, и их голоса напоминали смесь детских криков и хрипов, как будто сквозь плач пробивался шёпот мёртвых. Среди них, прямо по центру улицы, двигалась фигура в плаще — шаги были медленные, уверенные, вокруг неё закручивались потоки энергии.
— Иллюзия, — выдохнул Годжо, впервые за всё время заговорив. Его голос прозвучал глухо, почти отстранённо. — Барьерная вспышка, связанная с памятью. Их памятью.
Он шагнул вперёд. Свет вокруг искажался и исчезал по мере того, как Годжо подходил ближе. Иллюзия рассеялась — стены склада вернулись на место, вместе с пылью и запахом ржавчины, но в воздухе всё ещё оставалось ощущение чужого эха, будто видение не ушло до конца.
Юдзи оглянулся. Годжо стоял у стены, рука вытянута вперёд, а в ладони ещё дрожала энергия — она мерцала короткими, пульсирующими волнами. На лице Годжо не отражалось ни страха, ни усталости, но в напряжённых плечах чувствовалась тревога, которую он не показывал вслух.
— Уходим, — сказал Годжо.
Его голос прозвучал спокойно, но твёрдо, не оставляя места для споров.
— Подожди, — попытался возразить Юдзи. — Мы должны...
— Уходим. Сейчас, — повторил Годжо, не повышая голоса, но так, что остановились даже мысли.
Слово прозвучало, как приказ, и все замерли. Годжо на секунду встретился взглядом с Юдзи, и в этом взгляде мелькнуло что-то сложное, едва уловимое.
— Берём только карту, — сказал он тише. — Остальное оставим здесь.
Нобара развернулась первой. В её движении сквозила усталость.
— Отлично. Просто прекрасно. Поход в барьерный кошмар ради рваной бумаги и паранойи. Мечта, — бросила она на ходу.
Мэгуми последовал за ней, аккуратно свернув карту и спрятав в карман. Шаги его были размеренными, но плечи напряжены.
Юдзи остался ещё на секунду. Он смотрел на круг, выжженный в бетоне, на осколки амулетов, которые уже перестали светиться. В том самом месте, где он только что видел фигуру в плаще, тень будто осталась — едва заметная, как пятно в памяти.
В голове снова раздался голос Сукуны — резкий, ядовитый:
«Слепой к своей судьбе, — прошипел он. — Как щенок, идущий по следу крови, не понимая, что идёт по собственной».
«Что ты знаешь?», — мысленно спросил Юдзи.
«Я видел, как вырезали эти круги. Я помню их песню. И ты — звучишь так же».
Юдзи отвернулся от круга. Он не стал спорить. Сердце стучало уже не так, как раньше.
Мэгуми держал карту. Путь был обозначен, но цель оставалась туманной.
Юдзи шагнул следом. Он не знал, где закончится этот маршрут, но чувствовал: следы, которые они нашли, ведут его не просто к повстанцам — они ведут домой.
Гул старой вентиляции не стихал — он сливался с криками, проникая в уши, дрожал в груди. В воздухе тянуло сыростью и гарью, запах был плотный, въедливый, будто пропитывал всё вокруг. Каждый вдох давался с трудом, а выдох становился тяжёлым, будто человек брёл по вязкому пеплу, оставляя за собой невидимые следы. Свет на станции был тусклым — лампы мигали, отбрасывая длинные, дрожащие тени на стены, которые будто бы шевелились сами по себе. В их движении чувствовалась остаточная проклятая энергия, не ушедшая после недавнего искажения.
Юдзи стоял у входа, обеими руками удерживая дверной проём. Он помогал выбраться женщине с ребёнком, поддерживал их, когда они выходили из задымлённого зала. Его пальцы дрожали, но не от усталости — от внутреннего напряжения, которое нарастало с каждой минутой. Сердце стучало тяжело, в голове звучал глухой звон, а эхо чужой скорби цеплялось за душу и будто въедалось в кости.
«Это не просто страх. Это вина. Они думают, что мы виноваты», — мелькнуло в мыслях.
Взгляды спасённых — наполненные тревогой, недоверием, иногда и злобой — оставляли на душе новые рубцы. Эмпатия Юдзи становилась чем-то большим, чем просто чувствительность: с каждым взглядом, с каждым спасённым он не только принимал чужую боль, но и впитывал её в себя, носил, как тяжёлый груз. Это была броня, но без щитов — только открытая рана.
Вдоль платформы прокатилась волна пепла — грязная, вязкая, с резким запахом гари. Из неё вырвался мелкий дух, шар тени с искривлённой пастью, пытавшийся прорваться сквозь защиту Мэгуми. Тень Мэгуми сразу метнулась вперёд — в образе волка, резкий щелчок клыков, короткий, сиплый визг, и вся эта чёрная масса рассыпалась в пыль, растворившись без следа. Энергия в воздухе затихла, но на несколько мгновений стало ещё холоднее.
Юдзи продолжал держать проём, пропуская последних выживших, и ощущал, как груз чужой боли становится его собственной. За дверью, в тусклом коридоре, у стены кто-то беззвучно плакал, скрываясь за спинами других. Свет фонарей выхватывал на полу следы — тёмные пятна, оставленные чьей-то спешкой, капли крови, разбитые куклы.
По всему помещению стоял низкий, давящий гул, в котором растворялись отзвуки чужих слёз и остаточного страха.
— Быстрее, Юдзи, — бросил Мэгуми, не оборачиваясь. Его голос звучал тяжело, словно глухой удар по пустой трубе — в нём не было ни паники, ни надежды, только решимость и усталость. — Становится хуже. Эти духи... они сильнее, когда люди боятся.
Нобара действовала на другом конце платформы. Её движения были чёткими, быстрыми, как у хирурга. Гвозди летели в тени с точностью, будто она чувствовала каждую трещину в пространстве. При каждом «Резонансе» по воздуху расходились красные спирали, и остатки духов сгорали, не оставляя даже пепла. Нобара не кричала — но в каждом её движении была злость, сдерживаемая тревога, и почти беззвучная ярость за всё, что пришлось пережить.
— Я не могу убивать их всех и ещё утешать граждан! — буркнула она, смахивая с лица прядь волос. — Где их чёртов командир?
В этот момент тишину прорезал чужой голос. Хриплый, тянущийся, словно ржавый трос, натянутый до предела:
— Ты... это ты их привёл, не так ли?
Юдзи обернулся. У стены, где тени были плотнее и казались почти осязаемыми, стоял старик. Его лицо было изрезано глубокими морщинами, кожа землистая, глаза налились мутной желтизной. В его взгляде не было страха, только усталое, тяжёлое обвинение.