Страница 17 из 70
Он пытался отдышаться, но в лёгких был только пепел. Каждый вдох жёг, словно вдыхал не воздух, а тлеющие угли. Грудная клетка сжималась, и казалось, что ещё немного — и он задохнётся.
— Мэгуми… Нобара… — его выдох сорвался хрипом. — Где вы?
Ответа не было. Только новый удар ритма.
Раз — и стены дрогнули, будто вздрогнуло что-то за этим миром.
Два — шипы вытянулись вперёд, на миг принимая форму пальцев, как будто стены сами хотели схватить его.
Три — и в голове вдруг раздался голос, не похожий ни на один из слышанных прежде.
«Ты слышишь это, Юдзи?».
Сукуна.
Голос больше не был просто шёпотом. Он стал объёмным, тяжелым, почти ощутимым на вкус. Казалось, он звучит в груди, в животе, бьётся в такт с кровью, в унисон с биением сердца. Границы между своим и чужим размывались.
«Это — ритм. Это — суть. Кровь. Мясо. Смерть. А ты… Ты дрожащий ребёнок, зарывшийся в страх, пока все остальные рвут себя на куски ради тебя».
— Нет… — выдохнул Юдзи, сжимая кулаки так, что костяшки побелели. — Замолчи…
Но голос не отступал. Он заполнял всё внутри, вытесняя даже страх, даже волю.
Катакомбы продолжали сжиматься, не давая права на ошибку. И каждый удар пульса был испытанием: выдержит ли ещё один шаг вперёд.
«Ты марионетка, Итадори. Пешка. Даже Сатору использует тебя. И ты это знаешь. Ты видишь, как он отдаляется. Как он молчит. Как перестал верить в тебя».
— Заткнись! — выкрикнул Юдзи, и голос с трудом прорвался сквозь рваное дыхание.
Он со всей силы ударил по стене, забыв о боли. Кожа на костяшках лопнула, кровь с шумом впиталась в костяную поверхность, оставляя тёмное пятно, которое тут же исчезло, будто лабиринт жадно поглотил его боль и злость. И в тот же миг пульсация внутри катакомб резко ускорилась — словно сама кость отозвалась на его ярость, на миг усилив своё биение, как отголосок сердцебиения чудовища.
Юдзи зажмурился, пытаясь отгородиться от всего вокруг. Он дрожал — не только от боли, но и от нарастающего ощущения, что весь этот мир, лабиринт, воздух и даже собственное тело становятся для него тесной клеткой. Руки сжимались в судороге, под ногтями застрял пепел и кровь. Плечи жгло — не только из-за рваных ран, но и от того, как сжималось пространство: воздух был густым, тёмным, и с каждым вдохом становился тяжелее.
Но хуже всего было не это. Хуже был пульс, что продолжал звучать в ушах, разбивая мысли, как молот. И — смех Сукуны, раскатывавшийся где-то внутри, не глухо, а звонко, будто эхо, прокатившееся по пустому храму. В этом звуке не было ни сочувствия, ни пощады — только голод и ожидание.
Катакомбы дрожали, на мгновение будто склоняясь к нему ближе. Тени на стенах извивались, принимая странные, пугающие формы — то ли враги, то ли отголоски собственных страхов.
Юдзи с трудом поднял голову, вытирая кровь с лица. Сердце билось так, будто хочет разорваться. Но он не позволял себе сдаться.
В этом аду каждый шаг был выбором. И этот выбор всё ещё принадлежал ему.
В другом конце лабиринта Мэгуми стоял, сгорбившись, едва держась на ногах. Пепел прилипал к волосам и лицу, делая его почти седым, а кровь из разбитой ранки на виске тонкой полоской стекала по щеке. Дышать становилось всё труднее: каждый вдох — словно через марлю, пропитанную пылью и злом.
Рядом на земле, искажённый теневой пёс лежал в агонии, его тело дергалось, растворяясь в проклятой энергии. Но второй уже поднимался, его лапы вытянулись в длинные, острые клинья костей, и с каждым движением он становился только опаснее — будто сама катакомба училась у Мэгуми, как сделать больнее.
— Я не справляюсь, — прошептал он, голос срывался и тёрся о горло, будто внутри тоже поселилась эта тьма. — Я не достаточно силён.
Он призвал теневую змею — та вырвалась из под ладони, метнулась вперёд, но едва коснулась земли, как будто растворилась. Пульс Крушителя сотрясал пространство: с каждым ударом тень дрожала, теряла форму, а потом просто исчезала, оставляя после себя только ощущение безысходности.
— Чёрт… — Мэгуми тяжело упал на колено, опираясь рукой о холодный, шершавый пол.
Пепел под ногтями, ладонь в крови. Он не мог поднять голову — казалось, если посмотрит вперёд, увидит только новые ловушки, новых врагов, ещё одну свою ошибку.
— Почему я такой слабый? — голос стал почти детским, потерянным в темноте.
В голове всплыл Юдзи — его взгляд, упрямый, тёплый, полный не только решимости, но и страха. И почему-то — надежды. Даже там, где надежде не на что было опереться.
— Я подвёл всех… — выдохнул Мэгуми, и слова исчезли в густом воздухе, не долетев до чьих-то ушей.
Но лабиринт не слушал. Пульс продолжал бить в стенах, в его груди, напоминая: у него ещё есть время выбраться. Или хотя бы попытаться.
Нобара стояла среди обломков поверженного голема, опираясь на стену. Её молоток раскололся надвое, в руке осталась только тяжёлая рукоять с зазубринами. Последний гвоздь был потрачен, ладонь вспухла от мозолей. Дыхание сбилось — каждый вдох был прерывистым, будто воздух вокруг стал жидким, вязким.
— Ублюдок… — выдохнула она, и голос сорвался, превратившись почти в шёпот. — Один за другим… они всё сильнее. С каждым пульсом всё быстрее…
Она стиснула зубы, прижимаясь к стене, пытаясь хоть немного восстановить равновесие. Через плечо, пробитое костяным осколком, струилась кровь, пропитывая ткань рукава. Пепел стекал по лицу, смешиваясь с потом, оседал на губах и жёг кожу — казалось, что весь мир здесь состоит из боли, пепла и бесконечного напряжения.
И снова — пульс. Он не утихал ни на миг. Он отдавался во всём теле: в груди — как глухой удар, в голове — как раскаты грома, в пальцах — как судорога, в страхе — как ледяная волна, подкатывающая к сердцу. Даже стены казались дышащими в такт Крушителю.
Но именно страх и заставил её распрямиться. Она провела ладонью по лицу, размазывая грязь и кровь, и посмотрела в темноту коридора — туда, где, возможно, были её друзья, где ещё была хоть какая-то надежда.
— Я не проиграю, — прошипела она, сжав в руке рукоять молотка. — Ни за что. Не одна.
Вокруг было пусто, но эти слова прозвучали для неё самой — как клятва, как вызов этому проклятому месту. Катакомбы вновь пульсировали, но теперь в этом биении был её собственный ритм.
В самом центре домена, среди обугленных руин и клубящегося пепла, стоял Сатору Годжо. Его белый плащ был почти полностью сожжён — от него остались лишь обрывки, болтающиеся на плечах. Кожа в некоторых местах была обожжена, под ней проступали тёмные пятна, а рубашка прилипла к телу, пропитанная потом и кровью. Дыхание вырывалось изо рта тяжёлыми, неровными вдохами — воздух был горячий, как над раскалённым металлом.
Перед ним, словно вытесненная из пространства, возникла полупрозрачная тень — призрак, похожий на искажённый образ человека в мантии. Черты её лица расплывались, будто их растёрли в пепле, но в глазах пылал неумолимый свет. Она не говорила словами, но сам её взгляд прожигал кожу, давил на грудь.
— Предатель, — прошептала она наконец, голос был еле слышен, но разносился по кругу так, будто сотрясал весь зал. — Ты думал, что твоя сила — защита? Нет. Это — клетка.
Годжо не дрогнул. Взгляд его был холоден, как лёд.