Страница 18 из 70
— Я не обязан слушать призраков, — ответил он низко, сдержанно.
Он поднял руку, собрав остатки сил.
— Красное.
Энергия рванулась вперёд — яркая, едкая вспышка, но на этот раз вместо обычного взрыва по залу прокатилась лишь короткая пульсация. Техника захлебнулась, распалась в воздухе на сгустки света и исчезла, не причинив вреда даже пеплу. Тень растворилась, оставив за собой ощущение пустоты и звенящей злобы.
Годжо тяжело перевёл дыхание.
— Он блокирует нас, — пробормотал он, глядя в пустоту. — Он не просто подавляет энергию. Он связывает её со своим ритмом…
Он взглянул вперёд, сквозь кости, как сквозь полупрозрачные стены. Там, за сетью проклятых прутьев, светилось сердце — ядро Крушителя, испускающее алый свет, как маяк из другого мира.
— До него не добраться, — выдохнул он. — Пока мы не сломаем его ритм…
Вокруг было только дыхание домена, сдавленное, тяжёлое, как последний вздох.
Юдзи дрожал, прижавшись к кости, чувствуя, как пульс домена прокатывается по телу, словно волна жара. Колени подгибались, ладони были мокрые от крови и пепла. Сердце билось неуверенно, но в этот миг сквозь клубящуюся тьму раздалось — почти невозможно, почти как чудо — знакомое эхо:
— Юдзи! — голос Мэгуми, искажённый стенами, дрожащий, но до боли узнаваемый.
— Ты там, кретин? У меня гвоздей нет! — прокричала Нобара, голос злой, сорвавшийся, но такой родной и живой, что у Юдзи пересохло во рту.
Он открыл глаза, в которых блестели слёзы от усталости и облегчения.
— Я с вами… — выдохнул он, как будто возвращал себе самого себя.
Сукуна внутри на миг затих, сжавшись в ожидании. Пульс домена гремел, но теперь Юдзи больше не был один. Это ощущение — что даже здесь, на дне ада, есть голос, который зовёт по имени, — дало ему силы.
Он поднялся. Медленно, шатко, едва сдерживая дрожь в ногах. Лёгкие всё ещё жгло, плечо кровоточило, но он собрал всё, что осталось, в один сжатый кулак. Почувствовал, как энергия стягивается внутри, будто сжимает само пространство вокруг.
— Чёрная вспышка! — выкрикнул он, и кулак рванулся вперёд, пробивая не только стены, но и на миг — саму тьму.
Пространство искривилось, стена перед ним взорвалась, осколки кости разлетелись, открывая коридор, наполненный клубами пепла.
Он сделал шаг вперёд, шатаясь, и увидел: прямо перед ним — Мэгуми, стоящий на коленях, уставший, но живой. Чуть дальше — Нобара, истерично смеющаяся, с разорванным рукавом и лицом, заляпанным кровью, но смех этот был от облегчения, оттого, что всё-таки они снова вместе.
— Юдзи, — прошептал Мэгуми, с трудом выговаривая слова. — Ты жив…
— Чёрт, — фыркнула Нобара, отмахиваясь от слёз, — всё ещё герой, да?
Он опустился на колени рядом с ними — плечо к плечу, рука к руке. Воздух был густым, как смола, и каждое биение сердца Крушителя отзывалось вибрацией под рёбрами. Казалось, что сам лабиринт вот-вот сомкнётся, но на мгновение мир вокруг будто затаился: они были вместе. Три силуэта на фоне пепельной мглы, усталые, израненные, но не сломленные.
— Мы сломаем его, — выдохнул Юдзи, голос был хриплым, но в нём звучала новая твёрдость. — Вместе.
Мэгуми поднял взгляд, на лице всё ещё были следы отчаяния, но теперь в глазах появилось нечто другое — упрямое, привычное чувство плеча рядом. Нобара, всё ещё дрожа от боли, кивнула, стиснув рукоять поломанного молотка. Каждый по отдельности был на грани, но сейчас их решимость складывалась в единое целое, как куски разбитой мозаики.
В самом центре домена, среди скрежета костей и клубов тёмного пара, Сатору Годжо смотрел сквозь слои живой стены на алое, пульсирующее сердце Крушителя. Тени легли под глазами, губы сжаты в тонкую линию. На миг, впервые за долгое время, в его взгляде мелькнул страх.
— Но сможем ли мы? — прошептал он, почти не слышно для себя. — Если даже я уже на пределе?
Пульс домена становился всё гуще, мощнее, напоминая: каждый миг, каждая секунда — борьба не только со злом снаружи, но и с усталостью внутри.
Катакомбы Вечного Праха содрогались. Стены дрожали, будто сами хотели сбежать из-под власти сердца, что пульсировало в центре этого ада. Сердце Крушителя — огненно-алое, зловещее — билось всё быстрее, и каждый удар отдавался эхом не только в костях лабиринта, но и в груди каждого из выживших. Оно звучало, как боевой барабан: с каждым новым толчком стены ускоряли свой смертоносный танец, сжимаясь всё теснее. Пепел сгущался до состояния молочного тумана, забивая глаза, лёгкие, мысли. Воздух стал плотным, как расплавленный металл, — дышать было всё труднее, но останавливаться было невозможно.
Сквозь хруст костей под ногами, скрежет стен и низкий рёв, который будто никогда не кончится, четверо выживших — Юдзи, Мэгуми, Нобара и Годжо — добрались, наконец, до границы домена. Каждый шаг давался с боем: ноги дрожали, кровь текла по ссадинам, а на коже проступали ожоги от пепла. Никто не говорил вслух, но каждый знал: если сейчас остановиться — уже не встанешь.
Впервые с начала боя они стояли вместе, плечом к плечу. Сбившиеся с дыхания, измотанные, покрытые ранами и пеплом, они смотрели вперёд — туда, где, казалось, открывается единственный путь наружу.
Перед ними возвышался барьер: мерцающая, зыбкая завеса "Бесконечности". Она была натянута, как тончайшая плёнка, переливалась голубым и белым светом, и сквозь неё угадывались искажённые улицы Токио. Там, за преградой, дома были искорёжены, асфальт покрыт трещинами, а всё вокруг было окутано той же самой проклятой пылью, что тянулась за их спинами. Даже небо казалось чужим — тяжёлым, будто нависло прямо над головой.
Позади — рёв Крушителя, гулкий и первобытный, напоминал о себе. Его глаза пылали в темноте катакомб, как два костра, разгорающиеся на месте погибшего города. Он не двигался — но даже стоя, подавлял их сильнее любой атаки. Пространство вокруг пульсировало, словно сердце монстра медленно вытесняло из этого мира всё человеческое.
— Мы у выхода… — прошептал Мэгуми, сгибаясь от боли.
Его плечо было пробито костью, тень, обычно подчинённая ему без остатка, теперь дрожала, словно еле держалась на границе исчезновения. Под глазами пролегли тёмные круги, взгляд был мутным — каждый вдох давался с трудом.
Нобара опёрлась о стену, пытаясь хоть немного передохнуть. Остатки молотка в руке дрожали вместе с пальцами. Её лицо — исцарапанное, покрытое пеплом и полосками крови — выражало злость, опустошение и ту злую решимость, что спасала её не раз. Она смотрела на гудящий в темноте барьер, стиснув зубы.
— Пусть попробует, — выдохнула она, хрипло. — Я ему этот домен в глотку засуну.
Юдзи стоял ближе всех к барьеру, будто на шаг ближе к выбору — остаться здесь или прорваться наружу. Кулаки были сжаты так сильно, что кожа на костяшках лопнула, и кровь пропитала пепел под ногтями. Сердце колотилось внутри груди — не только его, а будто бы в унисон с огромным, безжалостным сердцем Крушителя позади.
Он посмотрел на Крушителя. В алых глазах монстра не было ни гнева, ни радости — только тяжёлая, жгучая воля, от которой хотелось отвернуться, но не мог. Сердце Юдзи билось в том же ритме, и он вдруг почувствовал, что грань между ним и проклятием стала особенно тонкой.
Он закрыл глаза. Всё исчезло — и боль, и пепел, и крики — остался только пульс. И в этой тишине вновь зазвучал голос.