Страница 16 из 70
— Чёрт… — он зашипел, пытаясь справиться с болью и не потерять концентрацию.
Он призвал жабу-защитника — массивную, тяжёлую, но даже её энергетическое тело мерцало нестабильно, искажаясь, будто сквозь туман.
Каждое движение давалось тяжелее. Внутри головы билась мысль: техники глушатся, тени ослабевают — не потому, что он устал, а потому, что весь этот мир был не его, а Крушителя.
— Они связаны с Крушителем, — выдавил он сквозь стиснутые зубы, уворачиваясь от очередного прыжка. — Это не просто копии. Это его интерпретация моих призывов. Он использует мою же силу против меня…
В темноте псы хищно окружали его, рыская по границам Теневого поля. Где-то дальше, за стенами, билось сердце монстра, и его ритм пронизывал всё — даже собственные тени Мэгуми.
Нобара отлетела в стену с глухим, болезненным стуком. Перед ней вырастал голем — костяной исполин, в чьих руках вместо пальцев были лезвия, длинные и острые, как косы. Его тело — сплошные сегменты костей, собранные в мощный панцирь, сквозь который пробивался алый свет, будто кровь стекает по внутренним трещинам. Он двигался с такой скоростью, что казалось — его массы должно хватить, чтобы раздавить любой страх.
— Да что ж вы все такие мерзкие… — выдохнула она, поднимаясь, задыхаясь от боли и злости. На ладони осталась ссадина, кровь смешалась с пеплом, будто чернила. — Приятно познакомиться, урод. Попробуй Резонанс.
Она вонзила гвоздь в пол, вкладывая в него всю сдержанную ярость. Проклятая энергия рванулась по металлу, отразилась от земли и ударила по голему. Его броня вздрогнула, по ней прошли трещины — но не развалилась, не сломалась до конца. Напротив — там, где должна была быть слабость, кости только плотнее сжались, а алое свечение стало ярче, как если бы боль только разозлила его.
— Да пошёл ты… — прошипела она, отскакивая вбок, когда клинок, будто вырастающий из воздуха, прошёл так близко, что послышался свист.
Голем ударил с силой, которой хватило бы, чтобы проломить стену. Нобара перекатилась, выдернула ещё один гвоздь, стараясь не думать о боли в боках. Пепел жёг глаза, забивался под ногти. Каждый вдох давался с трудом — в горле стояла сухая горечь. Кости под ногами будто вгрызались в пятки, не давая опоры.
В коридоре было тесно, всё пространство сжималось вокруг неё, и каждый шаг мог стать последним. Но она не сдавалась — даже когда всё вокруг было против неё, даже когда собственное оружие едва держалось в руке.
В центре домена Годжо закрыл глаза.
Он стоял, словно на острие ножа, в самом центре этого кошмара, чувствуя, как его техника Бесконечности теряет устойчивость. Пепел разрушал внешние слои его защитных полей, и даже магическая ткань — его гордость, его броня — теперь давала трещины. Он дышал глубже, выравнивая давление внутри и снаружи, пытаясь удержать равновесие в мире, где законы перестали работать.
Но даже Годжо понимал: если хоть на миг дрогнуть, всё — рухнет. Катакомбы сожмутся, и не останется никого, кто сможет сказать, что они здесь были.
— Красное, — выдохнул Годжо, и проклятая энергия хлынула вперёд, как удар хлыста, мгновенно вспарывая костяные стены. Всё пространство впереди окрасилось в алое, воздух затрещал от напряжения, а кости лопались с хрустом, разлетаясь на куски. Взрывная волна оттолкнула пепел, прочертив в лабиринте коридор, свободный от ядовитых хлопьев и опасных ловушек.
Обломки ещё падали, когда он сделал шаг в сторону открывшегося зала. Магическая энергия всё ещё пульсировала вокруг его тела, но даже она теперь была неустойчива — чувствовалось, как домен сопротивляется, давит, будто хочет вырвать у него контроль.
Он только начал входить в зал, когда что-то заставило его остановиться. Слева, в полутени, мелькнуло движение — слишком быстрое, чтобы его игнорировать, слишком осторожное для атаки Крушителя.
Это была не костяная громада, не алый свет, не пепел. Там — кто-то другой. Тень отделилась от стены, почти сливаясь с ней, и затаилась, будто наблюдая за каждым движением Годжо.
В этом месте даже самый сильный не мог быть уверен, что следующий шаг будет безопасным. Здесь, среди катакомб, каждый силуэт мог оказаться врагом, каждый взгляд — вызовом.
Он сжал кулак, готовый к любой атаке. Дыхание стало короче, а в висках застучал тревожный ритм.
Тишина казалась зловещей — она будто ждала, кто первый нарушит правила этого лабиринта.
Юдзи пробирался сквозь сжимающийся коридор, в котором стены не просто сдвигались — они дышали, будто кто-то невидимый пытался сомкнуть вокруг него кольцо. Костяные шипы царапали плечи, одежда рвалась, кожа горела. Каждый вдох — резкий, сухой. Внутри паника билась, как пойманная птица, но он не позволял ей подняться выше груди. Ему нужно было идти вперёд.
Он повернул за очередной угол и замер. Перед ним — стена, на которой кто-то вырезал изображение. Символ повстанцев, знакомый по последним встречам, был высечен прямо в кости, а под ним — короткая, резкая надпись, как рана:
«Жертва ради свободы — не проклятие, а выбор».
Юдзи остановился, с трудом переводя дыхание. Он не знал, почему эта фраза, выцарапанная на пульсирующей, тёплой кости, задела его. Казалось, надпись смотрит на него, шепчет что-то, что нельзя не услышать.
— Почему это здесь? — прошептал он сам себе, но ответа не было.
Он протянул руку, осторожно коснулся надписи. Кость была странно живая, тёплая, словно под ней билось сердце. И ему вдруг почудилось — надпись прошептала в ответ:
«Ты уже делаешь выбор».
В этот момент пространство содрогнулось. Вдалеке, будто из другого мира, прорвался крик:
— Аааааа! — голос Мэгуми.
Приглушённый, искажённый стенами, но живой.
Вслед за ним — ещё один, резкий, женский, полный злости и страха:
— Проклятье! Юдзи! Где ты?!
Нобара.
Он бросился вперёд, не думая — только по направлению к голосам. Шипы рвали плечи, оставляя кровавые полосы, но он не замедлился ни на шаг. Сердце стучало, паника сменилась злой решимостью. Он знал: если сейчас остановится, потеряет их.
— Я иду! — крикнул он, едва сдерживая хрип в горле, и звук его голоса утонул в скрежете стен и реве монстра где-то за гранью коридоров.
Катакомбы пульсировали, словно всё пространство вокруг было частью одного огромного, израненного организма. Стены сжимались, шевелились, кости скрипели — лабиринт постоянно менялся, не давая привыкнуть даже к темноте. Команда была разобщена: каждый оказался не просто в ловушке, а внутри собственного кошмара, где не слышно ни чужих голосов, ни собственных шагов.
И пульс Крушителя, мерцающий где-то глубоко в основании катакомб, бился всё громче, словно возвещая: это только начало.
Звук нарастал.
Глухой, низкий, он словно возникал прямо в костях, проходил сквозь пол, по стенам, через потолок, заполняя уши и не отпуская сердце. С каждым ударом этого чёрного сердца стены подёргивались, как от судороги. Пепел становился гуще, вязкая взвесь будто намеренно опускалась ниже, мешая дышать. Воздух теперь был не просто тяжёлым, а насыщенным ощущением чужого присутствия — домен, как живая тварь, становился всё более плотным за счёт страха и усталости тех, кто осмелился ступить внутрь.
Юдзи Итадори споткнулся, плечо скользнуло по зазубренной поверхности, оставляя мазок крови на костяной стене. Пульсация всё гудела в голове, вытесняя всё — даже мысли, даже боль. Оставался только ритм.