Страница 11 из 70
— Это проклятие, — выдохнул Мэгуми, опуская голову. — Не физическое. Оно… психологическое. Оно давит на сознание, не отпускает.
Юдзи кивнул, но слов не нашёл. Всё вокруг словно стало гуще — воздух налился тяжестью, туман проникал не только в лёгкие, но и в мысли.
В этот момент на краю поля зрения появился силуэт — женский, почти нереальный. Длинные волосы волнами спадали на плечи, лицо терялось в полутени. От её фигуры туман расходился так, как горячий пар по утренней воде — и в этом клубящемся мареве за её спиной возникали другие фигуры. Люди: смутные, серые, искажённые. Их рты были раскрыты в крике, но Юдзи не слышал ни звука — только внутренний шёпот.
Этот шёпот был везде:
— Он лжёт…
— Ты инструмент…
— Ты — не герой…
— Ты — клетка.
Юдзи попытался зажать уши, но ничего не изменилось — шёпот был внутри, будто сливался с собственными мыслями, обволакивал, холодил изнутри.
— Увидь правду… увидь…
Он зажмурился изо всех сил, пытаясь отсечь навязчивые голоса, но ощущения только усиливались: туман клубился у самых глаз, а реальность стала зыбкой, как сон, в котором не можешь проснуться.
«Это не настоящее. Это туман. Это просто… иллюзия…».
— Скучно, — язвительно раздался голос Сукуны, разрезая внутреннюю тишину как осколок. Его слова были холодны и точны, будто лезвие, которым медленно давят на открытую рану. — Даже теперь ты цепляешься за ложь. За наставника. За команду. Как жалкий пёс, ожидающий похвалы.
— Заткнись, — прошептал Юдзи, голос дрожал, губы едва слушались.
— Он ушёл один. Даже не оглянулся. Ты видел его лицо, Итадори. Видел, как он что-то скрывает. Боишься признать? — голос демона стал тише, но не менее острым. — Годжо использует тебя. Как и их всех.
Юдзи сжал в ладони обрывок чёрной ткани, так сильно, что пальцы побелели, а на руке выступили вены. Он чувствовал, как внутри всё сжимается в тугой узел, который не развязывается ни болью, ни гневом.
— Хватит…
— Ты просто сосуд. Ты ничего не значишь без меня. Они держат тебя на цепи. И ты это знаешь.
— Хватит! — крикнул Юдзи вслух, не выдержав.
В этот миг Мэгуми и Нобара резко остановились. Оба обернулись на него — в их взглядах промелькнули тревога и непонимание. Туман чуть рассеялся вокруг, и стало слышно собственное дыхание, прерывистое и тяжёлое.
Внутри у Юдзи всё звенело, словно тянули за слишком натянутую струну. Внешний мир на мгновение стал нереальным — только шёпот, только злой голос, только собственный страх и стыд.
— Юдзи? — Мэгуми нахмурился, подошёл ближе, его взгляд был тревожным и внимательным. — Ты в порядке?
Юдзи отвёл глаза, пытаясь спрятать дрожь, что с каждой секундой всё сильнее чувствовалась в ногах. Дыхание стало рваным, а пот стекал по спине, будто кто-то выжимал из него силы.
— Да… просто… слышу кое-что в тумане. Иллюзии.
— Все мы их слышим, — откликнулась Нобара, пытаясь выдавить улыбку, но в голосе всё равно сквозила напряжённость. — Только твои, похоже, громче. Ты бледный, как привидение.
Юдзи попытался улыбнуться, слабо, почти извиняясь:
— Спасибо за поддержку.
Мэгуми чуть склонил голову набок, разглядывая его внимательнее. Его слова прозвучали спокойно, но за этой спокойной манерой чувствовалась осторожность — как будто он говорил о чём-то, чего сам опасается.
— Это туман Крушителя. Он проникает в разум, в воспоминания, в страхи. Он не создаёт образы. Он вытаскивает то, что уже внутри нас. Всё, что мы прячем.
Юдзи замер. Слова Мэгуми будто остановили всё вокруг.
— Ты хочешь сказать… это всё во мне?
— Мы не выбираем, что носим в себе, — тихо сказал Мэгуми. — Важно, что мы с этим делаем.
Нобара присела на корточки, потянулась, но даже её нарочито грубоватый тон не мог скрыть усталости.
— Ну, я в себе ношу раздражение. Например, от вашей драматичности. — Она бросила взгляд в сторону тумана. — Но да, ты прав, Фушигуро. Этот туман залезает под кожу. Мне… мне всё чаще хочется просто бежать. А это уже ненормально.
Юдзи сжал обрывок ткани — символ чужой угрозы, чей смысл остался загадкой. В груди пустота, голос Сукуны стих, но его тень ощущалась внутри.
— Годжо… — начал он, глядя в темноту. — Он ушёл один. Без слова. Он выглядел истощённым. И он видел эту ткань. Знал, что это. Но не сказал.
На миг повисла тишина — та, в которой даже собственные мысли становятся громче обычного. За спинами героев туман клубился и тяжелел, будто слушая их разговор.
— Он всегда был скрытным, — наконец сказал Мэгуми, медленно, как будто взвешивал каждое слово. — Но сейчас… слишком много совпадений.
— Я не хочу сомневаться, — прошептал Юдзи, почти не слыша собственного голоса. — Но что, если он что-то скрывает от нас с самого начала?
Внутри сразу же раздался смех Сукуны — долгий, скользкий, мерзкий. Он перекатывался волной по сознанию, будто пробуя на прочность стены, которые Юдзи столько времени строил внутри себя.
— Наконец трещины, — хрипло шептал демон, наслаждаясь моментом. — Начинают расти…
Туман завихрился вокруг ног, поднимаясь всё выше — уже до пояса, будто хотел стянуть вниз, связать по рукам и ногам. С каждой минутой стоять становилось тяжелее: будто вес увеличивался, не давая сделать ни шага вперёд, ни назад.
Юдзи бросил взгляд на силуэт женщины вдалеке — она по-прежнему была там, за границей видимости, как немой призрак, наблюдающий за ним с беспристрастным терпением. И шёпот усилился:
— Увидь правду…
Он отвернулся. Не сейчас.
— Нет. Не сейчас, — выдохнул Юдзи, почти сжав зубы от усилия.
Он посмотрел на друзей. Их лица были уставшими, осунувшимися, но в них всё ещё была какая-то твёрдость — стиснутые зубы, тусклый, но упрямый свет в глазах. Они стояли рядом, несмотря ни на что.
— Пока мы вместе — это правда. А всё остальное… потом.
Туман завихрился вокруг них, но уже не казался таким всесильным. На мгновение между ними стало чуть теплее, словно само их упрямство было единственным светом посреди этой вязкой, тяжёлой мглы.
Мэгуми кивнул. Нобара усмехнулась — устало, но по-настоящему:
— Вот теперь это звучит как Юдзи.
Он сделал шаг вперёд — прямо в сторону клубящегося тумана, который теперь казался почти живым. За его спиной туман на секунду завихрился, будто хотел удержать, но силуэт на границе видимости растворился без следа. Только шёпот оставался где-то внутри, цепкий и настырный, не отпуская до конца.
Земля под ногами дрожала, будто выдыхала последний раз. Асфальт разрывался с оглушающим треском — и из зияющих чёрных разломов начали медленно, неотвратимо подниматься костяные шипы. Они были огромны, некоторые — размером с деревья, сверкающие алым, как кровеносные сосуды на свету. Их острия пробивали стены домов, ломали балконы, вспарывали когда-то уютные улицы. Каждый их рост, каждый хруст становился неотъемлемой частью этого чуждого, искажённого города.
Воздух сделался тягучим, вязким, болезненным: всё, что попадало в лёгкие, было насыщено проклятой энергией и чужой болью. Каждый вдох отдавался во рту металлическим привкусом, а кашель казался попыткой избавиться от этого чужого, но бесполезной.