Кровь и Сталь Немеи

– О Зевс! – начал он, и его голос, непривычный к громким словам, дрогнул, но не сорвался. – Отец Громовержец! Я… я Йолай, сын гончара из Тиринфа. Я пришел не ради себя. Я пришел ради твоего сына. Ради Геракла.

Он сделал паузу, глотая комок в горле. Тишина вокруг была абсолютной, лишь гул и высокий писк нарушали ее, делая еще более зловещей.

– Его оклеветали! – продолжил он, сильнее. – Его обвиняют в ужасном преступлении, в котором он не виновен. Вернее… – Йолай сжал кулаки. – Он страдает. Он сломлен. Темнота окутала его разум, и он не может вырваться. Его держат в цепях, как зверя! Он… твой сын! – Последние слова прозвучали почти как обвинение. – И если ты действительно отец… если ты действительно бог… помоги ему! Укажи ему путь! Дай ему шанс искупить то, что случилось, если искупление возможно! Не оставляй его в этой тьме! Он силен телом, но душа его истекает кровью! Умоляю тебя! Помоги сыну!

Слова, вырвавшиеся из самой глубины сердца, повисли в ледяном воздухе. Йолай замер, опустив голову, ожидая… Чего? Грома? Появления сияющего бога? Распахивания Врат? Тишина. Только гул и писк. Холод камня проникал сквозь колени в кости. Прошла минута. Две. Ничего. Лишь собственное отражение в черном металле смотрело на него с немым укором.

Отчаяние, черное и тяжелое, стало заполнять его. Он был дураком. Поверил сказкам. Пришел к черной скале вымаливать милость у камня и пустоты. Геракл погибнет в темнице, а он… он умрет здесь, от холода и стыда, или сгинет в этих горах. Слезы жгли глаза, но он сжал зубы, не давая им пролиться. Он поднял голову, готовый встать, повернуться и уйти. Прочь от этого места безумия.

И тогда оно случилось.

Не гром. Не распахнувшиеся Врата. Голос.

Он возник не снаружи и не изнутри Врат. Он возник внутри его черепа. Глубокий, резонирующий, насыщенный нечеловеческой мощью и властью, он заполнил все сознание, заглушив гул, писк, даже его собственные мысли.

– Я ЗНАЮ.

Два слова. Простые. Без эмоций. Без гнева, без милосердия. Констатация абсолютного знания. Йолаю показалось, что его череп вот– вот треснет от давления этого звука– мысли. Он вскрикнул, схватившись за голову, но звук его крика был поглощен вселенской тишиной, наступившей после голоса.

– ИДИ. Я ПОЗАБОЧУСЬ О НЕМ.

Тон был не приказом, а непреложным фактом. Как закон природы. Солнце встает. Дождь идет. Я позабочусь. И в этом отсутствии сомнения, в этой холодной уверенности, была бездна, пугающая больше любого гнева.

Голос умолк так же внезапно, как возник. Физическое давление исчезло. Но в ушах Йолая стоял звон, а в душе – ледяная пустота. Он сидел на коленях, дрожа всем телом, уставившись на черные Врата. Ничто не изменилось. Ни звука, ни движения. Только гул и писк вернулись, теперь казавшиеся жалким фоном после того вселенского голоса.

"Позабочусь". Что это значило? Спасет? Накажет? Голос не обещал справедливости. Он обещал заботу. Как хозяин заботится об инструменте. Йолай почувствовал, как по спине пробежали мурашки, не от холода. Он получил ответ. Но вместо облегчения его охватил новый, более глубокий страх. Он только что говорил с силой, которая не была богом в человеческом понимании. Силой, которая видела Геракла не как страдающего сына, а как… объект заботы. Объект, который нужен.

Он медленно, с трудом поднялся. Ноги подкашивались. Он посмотрел на Врата в последний раз. Черный, холодный, бездушный металл. Логово титана. Или тюрьмы для титанов? Мысль мелькнула неожиданно. Он вспомнил слова дедов о падении огненной звезды, о дрожи земли.

Стена, Врата, голос в голове – все это было частью чего– то чудовищно большого и чуждого. И Геракл теперь был втянут в эту механику. "Я позабочусь". Слова звучали в ушах, как приговор.

Йолай повернулся и пошел прочь. Не бегом, как из Ущелья Мертвого Ветра, а медленно, шатаясь, как человек, получивший неожиданный удар. Он не оглядывался. Ему не нужно было видеть Врата, чтобы чувствовать их холодное присутствие за спиной. Он выполнил миссию. Он нашел богов. Или они нашли его. Он добился обещания помощи для Геракла. И теперь он боялся этой помощи больше, чем бездействия богов.

Путь вниз казался бесконечным. Солнце светило, горы сияли в утреннем свете, но краски мира для Йолая померкли. Он шел автоматически, спотыкаясь о камни, не чувствуя усталости ног, только ледяное онемение внутри. В ушах все еще стоял звон, смешиваясь с навязчивым гулом и писком, который он теперь уносил с собой, как заразу. "Тук– тук– тук… вииии…" Ритм чужого сердца под горой. Сердца Олимпа.

Он думал о Геракле. Его друг будет освобожден? Получит шанс? Но какой ценой? Какая "забота" ждет его от существа, чей голос звучал как скрежет стали о камень? Йолай вспомнил отражение в черных Вратах – крошечное, искаженное. Так ли видел его Зевс? Так ли он видел Геракла? Песчинками в своей непостижимой игре?

Он почти не заметил, как вышел к знакомому горному лугу. Коз было меньше, они паслись поодаль, настороженно повернув головы в его сторону. Старик сидел на том же камне, у скалы, но не дремал. Его единственный зрячий глаз, мутный и пронзительный одновременно, был прикован к Йолаю. Он следил за его приближением, не двигаясь, словно каменный идол гор.

– Вернулся, – произнес пастух, когда Йолай подошел ближе. Его голос был еще более хриплым, чем вчера.

Йолай остановился, не в силах произнести ни звука. Он лишь кивнул, опустив глаза. Казалось, если он откроет рот, из него вырвется нечеловеческий визг, что все еще звенел в его черепе, или те два леденящих душу слова: "Я знаю".

– Лицо у тебя, парень, – продолжал старик, не отрывая взгляда, – как у моего внука, когда он вернулся. Белое. Глаза пустые, смотрят куда–то внутрь или далеко–далеко. Как будто душу там оставил. У Врат был?

Йолай снова кивнул, сжав кулаки так, что ногти впились в ладони. Боль была реальной, земной, она немного вернула его в настоящее.

– Встретил кого-нибудь из них? – спросил пастух, и в его голосе впервые прозвучало нечто, похожее на… жалость? Или предчувствие беды, которая уже свершилась.

– Встретил, – прошептал Йолай, наконец найдя голос. Он звучал чужим, сдавленным. – Говорил. Не я. Он. Голос… в голове. – Он ткнул пальцем в висок. – Как… как удар медного таза. Говорил, знает. Говорил… позаботится.

Старик долго молчал. Его лицо, изрезанное морщинами, стало похоже на старую карту местности, где все тропы ведут к пропасти. Он медленно покачал головой, и это движение было исполнено такой безысходной мудрости, что Йолаю стало еще холоднее.

– Позаботится, – повторил пастух, и слово это прозвучало как приговор. – Их забота… она не наша. Не как у матери о дитяти. Не как у друга о друге. – Он плюнул на камень, и слюна тут же впиталась в пыль. – Их забота – это как дождь для поля. Нужно поле – дождь польет. Мешает поле – градом выбьет. Понял? Для них мы… травинки. Твой друг… он сильная травинка. Сильная – значит, полезная. Или опасная. Вот и вся забота. – Он посмотрел куда–то поверх голов Йолая, в сторону высоких пиков, где скрывалась Стена. – Там, за Черными Вратами… там не боги, парень. Там Сила. Древняя. Холодная. Как лед в сердце горы. Она пришла… давно. С неба упала, говорят деды. Или из–под земли вылезла. Неважно. Она здесь. И она правит.

Йолай слушал, и ледяные щупальца страха сжимали его сердце все туже. Слова старика ложились на душу тяжелыми, неопровержимыми камнями, резонируя с холодной безличностью того Голоса. Он вспомнил отражение в Вратах – крошечное, искаженное. Так Сила видела его. Так она видела Геракла. Инструмент. Полезный объект. Не сына. Не страдающего человека.

– Что… что будет? – едва слышно спросил он.