Кровь и Сталь Немеи

Старик пожал узловатыми плечами.

– Кто знает? Может, поставят твоего друга против горного дракона, что гоняет наши стада. Может, заставят горы двигать. Может… – он замолчал, его единственный глаз стал мутным, – …заставят делать то, что сломает его окончательно. Чтобы сильная травинка не смогла вырасти в дерево, способное бросить тень на их Чертоги. Их забота – это приручение. Или уничтожение. Третьего не дано. – Он тяжело поднялся, опираясь на посох. – Ступай, парень. Обратись. К другу своему иди. Будь рядом. Ты – его память теперь. Его… человечность. Может, это единственное, что удержит его от того, чтобы стать просто… орудием. Топором в руках Холодной Силы. – Старик отвернулся, делая прощальный жест рукой. – Прощай. И да минуют тебя и твоего друга горные духи. Хотя бы они…

Йолай стоял, пока старик, понурившись, не спеша направился к своим козам, сливаясь с пейзажем, как еще один древний, изъеденный временем камень. Его слова висели в воздухе тяжелее горных туман. "Приручение или уничтожение". "Топор в руках Холодной Силы". "Его человечность".

Он посмотрел на свою котомку, где лежали вощеные таблички. Хроника. Его долг. Он достал стилус и последнюю табличку. Руки дрожали меньше. Теперь дрожала душа. Он начал писать, не о Вратах или Голосе, а о старике. О его словах. О ледяной "заботе" Силы. О судьбе травинки перед бурей. Он писал скупые, точные фразы, как отчет о надвигающейся катастрофе. "Пастух у Луга Гула. Говорит, Сила за Вратами – не боги. Холодная. Древняя. Пришла с неба или из–под земли. Геракл – инструмент. Забота Силы – наточить инструмент. Для дела Силы. Приручить или сломать. Я – его память. Его человечность. Последний якорь. Идти к нему. Молчать."

Он спрятал табличку, как спрятал бы свидетельство преступления. Надежда на спасение Геракла превратилась в ужас перед формой этого спасения. Он повернулся спиной к горам, к невидимой Стене, к Черным Вратам, откуда исходила эта нечеловеческая "забота". Путь вниз, в долину, к Тиринфу, к темнице, теперь казался не возвращением, а прыжком в пропасть. Но прыжком необходимым. Он должен быть рядом. Он должен быть якорем. Последней нитью, связывающей Геракла с миром людей, с памятью о Мегаре, о мальчиках, о смехе у реки, о том, что значит быть человеком, а не отточенным топором в руках Холодной Силы с Олимпа.

Он зашагал вниз, подгоняемый уже не тревогой, а отчаянной решимостью. Гул и писк в ушах (тук-тук-тук... вииии...) теперь звучали как марш механизма, неумолимо запущенного где–то в каменных недрах. Машина "заботы" пришла в движение. И Йолай, сын гончара, с вощеной табличкой в котомке, шел навстречу ее первому, страшному удару.

Тьма темницы Тиринфа сменилась другим видом плена – неестественным, пульсирующим полумраком. Геракл очнулся не сразу. Сознание возвращалось обрывками: холодная плита под спиной, тихий, ровный гул, проникающий в самые кости, острый, чистый запах, как после грозы, но с металлическим привкусом. Он лежал на спине, тело тяжелое, ватное, но удивительно… целое. Ни боли от ран, нанесенных стражей, ни ломоты от ударов. Только пустота. Глубокая, всепоглощающая пустота там, где раньше жили Мегара, Териклос, Креонт, Глей.

Он открыл глаза. Потолок над ним излучал мягкий, рассеянный белый свет, словно само каменное небо. Стены – гладкий, серебристо–серый металл, без стыков, без украшений. По ним тянулись пучки толстых, разноцветных трубок и кабелей, скрытых под прозрачным покрытием, словно жилы какого– то колоссального существа. Воздух был прохладным, сухим, пахнущим чем– то стерильным. Гул – низкое, мощное биение – вибрировал в груди, в зубах, в кончиках пальцев. Это был не звук, а ощущение. Чужое. Враждебное.

Где я? Мысль была тупой, лишенной страха. Страх требовал энергии, а ее не было. Только тяжесть вины, осевшая свинцом в желудке.

Дверь, сливавшаяся со стеной, растворилась бесшумно. Вошел человек. Не царский стражник, не палач. Он был одет в просторную светлую тунику из незнакомой, гладкой ткани. Лицо – умное, с резкими чертами, обрамленное короткой аккуратной бородкой пепельного цвета. Но главное – глаза. Цвета теплого янтаря. Они смотрели на Геракла с вниманием, усталой мудростью и… отсутствием того священного ужаса или отвращения, к которым он привык в глазах людей.

– Проснулся, наконец, – голос был спокойным, профессиональным, без ноток осуждения или лести. – Добро пожаловать на «Олимп», сын Алкмены. Я Асклепий. Отвечаю за то, чтобы ты не отправился к Аиду раньше времени. Хотя, судя по тому, что пришлось исправлять, ты очень старался туда попасть.

Геракл попытался сесть. Мышцы ответили вяло, но послушно. Он ощупал грудь, ребра – ни боли, ни даже дискомфорта. Только странная легкость в местах, где должны были быть синяки и переломы.

– Как…? – хрипло выдавил он.

– Амброзия, – Асклепий подошел к небольшой консоли у стены, прикоснулся к мерцающему прямоугольнику. Из ниши выдвинулся поднос с прозрачным кубком, наполненным густой жидкостью цвета жидкого солнца. Она переливалась и искрилась изнутри, словно в ней плавали крошечные звезды. – Наш нектар жизни, если угодно. Ускоряет заживление, снимает боль, возвращает силы. Пей. Осталось долечить пару ссадин и восстановить твои… впечатляющие энергозапасы.

Геракл взял кубок. Жидкость была теплой на ощупь. Он сделал глоток. Сладковато– терпкий вкус, с едва уловимым металлическим привкусом, разлился по рту. Тепло пошло из горла в желудок, а затем – волной по всему телу. Словно замерзшие члены отогревали у костра. Сила действительно приливала, ясность мысли возвращалась. Но вместе с ней – и воспоминания. Ярче, четче, невыносимее.

Мегара. Ее лицо, искаженное ужасом. «Геракл? Что с тобой? Остановись!» Крик Териклоса, старшего. Глей, младший, плачущий в колыбели. Его собственные руки, поднятые не для защиты, а для… Геракл сглотнул ком, давясь амброзией. Тепло стало обжигающим. Ясность ума обнажала рану души, делая каждую деталь кошмара режуще острой.

– Она лечит плоть, – тихо сказал Асклепий, наблюдая за его лицом. – Убирает шрамы с кожи. Но не с души, сын Алкмены. Она дает ясность, а не забвение. Иногда это… тяжелый дар.

Геракл опустошил кубок. Сила била в жилах, но она была чужой, навязанной. Как и эта ясность, заставлявшая снова и снова переживать тот ужас. Он встал, ощущая невесомость в мышцах, но тяжесть в сердце.

– Зачем? Зачем вы меня спасли? Чтобы казнить? Чтобы показать народу?

Асклепий покачал головой.

– На «Олимпе» свои законы. И свои задачи. Ты здесь, потому что тебя потребовал Он. Твой отец. Врач произнес это без особого пиетета, скорее как констатацию факта. – Он ждет. Но сначала – закончи лечение. Если сможешь ходить – пройдись. Коридоры бесконечны, но заблудиться сложно. Стены… подскажут. – Он кивнул в сторону двери, которая снова бесшумно растворилась. – Я скоро вернусь.

Геракл вышел в коридор. Он был похож на лабиринт из того же серебристо– серого или черного металла, освещенный тем же безжалостно ровным светом. Воздух вибрировал от всепроникающего гула. Мимо него проходили люди в серых или темных одеждах. Они двигались целеустремленно, сосредоточенно, их лица были каменными масками, глаза смотрели сквозь него или вдаль. Ни любопытства, ни страха, ни сочувствия. Как тени. Как хорошо отлаженные части огромной, бездушной машины. Чувство одиночества, уже знакомое Гераклу, сжалось здесь в тугой, ледяной комок. Он был чужим среди людей. Здесь он был чужим среди… чего– то иного.

Он шел без цели, повинуясь лишь потребности двигаться, чтобы заглушить гул в ушах и крики в памяти. Коридоры разветвлялись, вели в огромные залы, где стояли замершие гигантские механизмы – возможно, двигатели или генераторы, чье назначение было непостижимо. Он видел прозрачные трубы, по которым неслись сгустки искрящегося тумана – энергия или что– то еще. Все было огромным, гладким, пугающе совершенным и абсолютно чуждым. Это не было царством богов из легенд. Это была цитадель стали и энергии. Тюрьма и крепость одновременно.