Страница 8 из 23
Он шел быстрее, почти бежал, задыхаясь, спотыкаясь о камни. Страх гнал его вперед. Остановиться здесь значило задохнуться, сойти с ума или стать добычей того, что создавало этот жуткий вой. Ему казалось, что черные стены ущелья сдвигаются, хотят раздавить его. Только свет впереди, узкая полоска дня в конце этого каменного тоннеля, давал силы двигаться.
Он вывалился из ущелья, как пробка, падая на колени и жадно глотая чистый, холодный горный воздух. Сердце колотилось, как барабан, в глазах стояли слезы от напряжения и облегчения. Он оглянулся. Ущелье Мертвого Ветра зияло за его спиной черным провалом, источником того жуткого воя. Казалось невероятным, что он прошел через это.
А потом он поднял голову и замер.
Перед ним, перегораживая весь горизонт, вздымалась Стена. Не просто крутой склон, а именно Стена. Вертикальная, почти гладкая, циклопическая громада темно–серого камня, уходящая ввысь на сотни, а то и тысячи локтей. Она была неестественно правильной, слишком монолитной, чтобы быть творением природы. Словно гигантский топор отсек часть горы, оставив этот устрашающий утес. Солнце, уже низкое, окрашивало ее верхушку в кроваво– красный цвет, в то время как основание тонуло в синих сумерках. Исходившее от нее ощущение было не просто величием, а подавляющей, холодной, абсолютно чуждой мощью. Чем– то созданным, а не рожденным.
Йолай стоял, забыв об усталости, о страхе в ущелье, о боли в ногах. Его разум отказывался постичь масштаб. Это и было подножие Олимпа? Преддверие Чертогов? Сердце бешено колотилось уже не от страха, а от потрясения. Он вспомнил родник. Огляделся и увидел его – небольшой источник, бьющий прямо из скалы у самого основания Стены. Вода была ледяной и невероятно чистой. Он напился, умылся, наполнил бурдюк. Вода стекала по Стене тонкими ручейками, словно слезы каменного исполина.
Сумерки сгущались быстро. Разводить костер у подножия этого гиганта Йолаю казалось кощунством. Он нашел небольшой выступ скалы неподалеку от родника, съел последнюю лепешку, укутался в плащ. Холод пробирал до костей. Гул, теперь явно идущий из глубины Стены, стал громче, ощутимее. Вибрация передавалась камням, на которых он сидел. Тук– тук– тук… как удары гигантского сердца. Или работа гигантского кузнеца где– то в недрах.
Он достал табличку и стилус. Руки дрожали от холода и волнения. Что писать? О страхе? О величии Стены? О гуле? Он начал выводить знаки, стараясь быть точным, объективным, как учил его отец вести учет кувшинов и амфор:
"День восхождения. Прошел ущелье, именуемое местными Мертвым Ветром. Воздух тяжел, дышится трудно, воет в ушах. Вышел к Стене несравненной высоты и прямоты. Камень темный, гладкий. Из–под Стены бьет родник чистейшей воды. Чувствую дрожь земли. Слышу гул из глубин, как стук великана под горой. Завтра… попытаюсь найти путь вверх или… вход. Ищу помощи для Геракла. Боги, если вы есть… услышьте."
Он положил табличку в котомку, прижал ее к груди. Над головой зажглись первые, невероятно яркие звезды. Такого неба он никогда не видел в долине. Оно было черным бархатом, усыпанным алмазами. Но даже его красота не могла затмить мрачную громаду Стены, нависавшую над ним, поглощавшую звездный свет. Гул под землей не прекращался. Тук– тук– тук… Нерегулярный, живой. Пугающе разумный.
Йолай прижался спиной к холодной скале, глотая комок в горле. Тревога за Геракла переплелась с леденящим благоговением перед непостижимым, что ждало его завтра. Любопытство гнало вперед, страх шептал бежать. Он закрыл глаза, пытаясь представить лицо друга.
– Я здесь, Геракл, – прошептал он в темноту, навстречу гулу каменного сердца Олимпа. – Я пришел. – И в ответ лишь беззвездная тьма за Стеной и мерный, неумолимый стук в глубине мира.
Предрассветный холод впивался в кости острее горного льда. Йолай лежал, свернувшись под плащом у подножия исполинской Стены, но не спал. Гул, идущий из глубин, пронизывал камень и тело, вибрируя в зубах, настойчивый и необъяснимый. Тук… тук– тук… Как удары гигантского молота по наковальне мира. Он провел ночь в странном промежутке между изнеможением и леденящим страхом, слушая этот ритм и глядя в черное небо, где звезды казались холодными, равнодушными осколками льда. Стена нависала над ним не просто преградой, а воплощением чужой, непостижимой воли. Чертоги богов. Или логово чего–то иного?
С первыми, бледными проблесками зари он встал, скованными от холода движениями собрал свои скудные пожитки. Тело ныло, но тревога за Геракла гнала вперед сильнее усталости. Он подошел к роднику, бьющему из– под самой Стены. Вода была чистой, ледяной, почти безвкусной, словно дистиллированной самой горой. Умывшись, он почувствовал прилив сил, хрупкий, но реальный. Нужно найти Врата.
Он начал медленно двигаться вдоль основания Стены, гладя ладонью шершавую, но неестественно ровную поверхность темно– серого камня. Камень был холодным, как могильная плита в зимнее утро, и не имел ни трещин, ни выступов, за которые можно было бы ухватиться. Взобраться здесь было невозможно. Старик говорил о Вратах. Йолай шел, вглядываясь в каждый поворот, каждую тень. Солнце поднялось выше, осветив Стену, но не согрев ее. Она поглощала свет, оставаясь мрачной и отчужденной.
Через несколько сотен шагов тропинка, по которой он шел, уперлась в скальный выступ. Стена продолжалась, огибая его. Йолай обошел выступ и замер.
Перед ним открывалось обширное каменное плато, усыпанное гигантскими, угловатыми обломками – словно осколки горы, отброшенные чудовищным ударом. И в самой Стене, в ее безжалостной плоскости, зиял провал. Не естественная пещера, а нечто иное.
Врата. Они были огромные, выше самого высокого дуба в долине Тиринфа, и вдвое шире городских ворот. Сделаны не из дерева или камня, а из материала, который Йолай никогда не видел: темного, как ночное небо без звезд, отполированного до зеркального блеска, но при этом мертвенно– тусклого. Холод исходил от них волнами, ощутимый даже на расстоянии. Они были идеально гладкими, без петель, засовов или украшений. Просто два колоссальных, прямоугольных листа этого черного, немыслимого материала, сомкнутых в центре. И над ними, врезанный в саму скалу Стены, высился символ – три переплетенные молнии. Знак Зевса. Здесь было место.
Йолай стоял, словно пригвожденный. Его сердце бешено колотилось, глотая ледяной воздух. Предупреждения пастуха, слухи, его собственные страхи – все померкло перед реальностью этих Врат. Они были нечеловеческими. А чуждость места была осязаемой, давящей.
Он сделал шаг вперед, затем еще один, медленно пересекая плато, усеянное гигантскими осколками. Камни под ногами хрустели с неестественной громкостью в гнетущей тишине. Он чувствовал себя мухой, ползущей к пасти каменного льва. Гул здесь был громче, насыщеннее. К тук– тук– тук… добавилось едва уловимое высокое вииии…, словно комариный писк, но исходящий отовсюду. И запах. Резкий, чистый, как воздух после грозы, но без радости. Он щипал ноздри.
Наконец, он остановился в десяти шагах от Врат. Их масштаб подавлял. Своим отражением в полированной поверхности он видел себя крошечным, искаженным, жалким существом на фоне каменного хаоса плато и бескрайнего неба. Страх сдавил горло. Что делать? Кричать? Стучать? Молиться? Кто услышит за этими Вратами? И что услышит?
Он вспомнил Геракла. Его пустые глаза в темнице. Его тихий голос: "Я не помню, Йолай. Я не помню…" Вспомнил его силу, сокрушившую быка. Его смех у реки. Его отчаяние сейчас. Эта картина, яркая и мучительная, пробила лед страха. Он не пришел сюда для себя.
Йолай опустился на колени на холодный камень. Пыль и мелкие осколки впились в кожу через тонкую ткань туники, но он не обратил внимания. Он склонил голову, не перед символом молний, а перед непостижимой силой, что могла помочь – или погубить. Он собрал все свое мужество, всю любовь к другу и всю отчаянную надежду в тихий, но четкий голос, обращенный к черному, немому металлу Врат: