Страница 5 из 23
В самом углу, спиной к стене, словно дикий зверь, загнанный в ловушку, сидел Геракл.
Он был похож на обломок скалы, брошенный посреди хлама. Его огромная фигура казалась неестественно сжатой. Перед ним стоял кувшин дешевого кислого вина, почти полный. Он не пил. Его взгляд, мутный и устремленный куда– то сквозь стену, сквозь время, видел не грязные половицы и не унылые спины соседей. Он видел их.
Мегара. Ее смех, легкий, как звоночек, неожиданно раздававшийся в тишине их дома. Ее руки, теплые и уверенные, поправляющие складки его хитона перед выходом. Ее глаза, такие живые, такие домашние. Териклос, Креонт, Глей, младший, еще пахнущий молоком матери, с доверчивостью, которая резала сердце сейчас. Все мертвы. Моими руками.
Воспоминания обрушивались волнами, не давая передышки. Не связный рассказ, а обрывки, вспышки боли, яркие и жгучие, как раскаленное железо:
Темнота. Не та, мирная, ночная, а густая, зловещая, пропитанная запахом крови и безумия. Чужой вой в собственной груди. Ощущение нечеловеческой силы, льющейся в мышцы, выжигающей разум. Тени, мелькающие в лунных лучах, проникающих в окно. Крики. Сначала удивленные, детские: «Папа?» Потом – пронзительные, полные ужаса. Мегара зовет его, умоляет очнуться. Ее голос – якорь в бушующем море тьмы внутри него. На миг – проблеск. Ее лицо, искаженное страхом, слезы на щеках. Рука, его собственная рука, поднятая не для ласки… Отчаянный крик: «Геракл, НЕТ!» И затем – страшная тишина. Громче любых криков. Тишина и липкая темнота, заливающая все, когда ярость отступает, оставляя ледяную, всепоглощающую пустоту и понимание. Понимание того, что натворили его руки.
Геракл сглотнул ком, подступивший к горлу. Его пальцы, толстые и сильные, сжали глиняный кувшин так, что на поверхности выступила паутина трещин. Он не чувствовал угрозы разрушения. Он чувствовал лишь вселенскую тяжесть вины, придавившую его к этому липкому полу, к этой жалкой таверне. Он был не сыном Зевса. Он был убийцей. Проклятым. Тенью, недостойной солнечного света.
В дверном проеме, залитом ослепительным светом, возникли силуэты. Три человека. Стальные нагрудники, поблескивающие даже в полумраке, короткие мечи у пояса, строгие, выправленные позы. Солдаты царя Эврисфея. Воцарилась напряженная тишина. Даже мухи, казалось, притихли. Все знали, за кем они пришли.
Их капитан, мужчина лет сорока с жестким, обветренным лицом и холодными, оценивающими глазами цвета речного ила, шагнул вперед. Его звали Леонт. Он не любил эту часть работы. Видел слишком много горя. Но приказ царя – закон. А этот приказ был предельно ясен.
– Геракл, сын Алкмены? – Голос Леонта был ровным, лишенным злобы, но и без капли сочувствия.
Геракл медленно поднял голову. Его глаза, обычно яркие и живые, теперь были тусклыми, глубоко запавшими в орбиты, окруженными синевой бессонницы и отчаяния. В них не было ни вызова, ни страха. Только бездонная усталость и признание. Он кивнул, едва заметно. Слов не было. Какие слова могли быть после того, что он совершил?
– По приказу царя Эврисфея, правителя Тиринфа и Микен, – продолжил Леонт, его слова падали в гробовую тишину таверны, – ты обвиняешься в убийстве своей жены Мегары, своих сыновей – Териклоса, Креонта и Глея. Я обязан доставить тебя в Тиринф для суда царя.
Слова, произнесенные вслух, прозвучали как удар тарана по и без того разрушенным стенам души Геракла. Он сжался еще больше. Суда? Какой суд нужен ему? Он сам себе и судья, и палач. Каждое мгновение бодрствования – это суд. Каждый вдох – приговор.
Один из солдат, помоложе, с едва пробивающимися усами и нервно подрагивающей рукой на рукояти меча, не выдержал. Его звали Дамарх. Он слышал истории о силе Геракла, о его ярости. Вид этого колосса, сжавшегося в углу, был зловещим.
– Сдавайся тихо, чудовище! – выпалил он, голос дрогнул от напряжения. – Не заставляй нас применять силу!
Леонт бросил на него предупреждающий взгляд, но было поздно. Слово «чудовище» повисло в воздухе, тяжелое и ядовитое. Оно задело что– то глубоко внутри Геракла, спящее, но не умершее. Не гнев. Стыд. Горечь. Признание правды. Он был чудовищем. В ту ночь он доказал это сполна.
Он медленно поднялся. Просто встал. Без рывка, без угрозы. Но этого движения хватило. Дамарх вскинул щит, другой солдат, коренастый Брот, отступил на шаг, выхватывая короткий меч. Даже Леонт непроизвольно положил руку на эфес. Геракл возвышался над ними, как гора над холмами. Его тень накрыла солдат, добавив им нервозности. Мускулы под грязной туникой напряглись, но не для атаки. Это была просто реакция огромного тела на движение, на адреналин страха, исходившего от солдат.
– Я не стану сопротивляться, – произнес Геракл хрипло. Его голос был глухим, как скрип несмазанных колес. – Я виновен. Везите меня.
Его слова ошеломили солдат. Они ждали ярости, отчаянного боя, попытки бегства. Не этого покорного, мертвого признания. Леонт нахмурился. Эта покорность была страшнее любой угрозы. В ней чувствовалась пропасть отчаяния.
– Хорошо, – кивнул Леонт, стараясь сохранить власть в голосе. – Брот, свяжи ему руки. Плотно.
Коренастый солдат, стараясь не смотреть Гераклу в глаза, шагнул вперед с толстой веревкой. Геракл молча протянул вперед руки, ладонями вниз. Его огромные запястья были как стволы молодых деревьев. Брот начал наматывать веревку, стараясь затянуть узлы как можно туже. Его пальцы дрожали. Он чувствовал под кожей и сухожилиями Геракла нечеловеческую мощь, дремлющую, но реальную. Казалось, веревка вот– вот лопнет от напряжения самих мускулов.
В этот момент Дамарх, все еще на взводе, под впечатлением своего же страха и желая утвердить свое присутствие, неосторожно толкнул Геракла плечом, пытаясь прижать его к стене чтоб удобнее было связять.
– Не двигайся, тварь! Стоять смирно!
Это был не сильный толчок. Но это было прикосновение. Непредвиденное. Насильственное. И оно задело ту струну. Ту, что была натянута до предела в ночь кошмара. Ту, что связывала сознание с чудовищной силой, живущей внутри.
Геракл вздрогнул всем телом, как от удара током. Его глаза, до этого тусклые и пустые, на миг вспыхнули диким, животным ужасом и памятью. Он не видел молодого солдата. Он видел тени в своей спальне. Слышал детские крики. Чувствовал ту самую чужеродную ярость, поднимающуюся из глубин. Инстинкт самосохранения, заглушенный виной, но не убитый, рванулся наружу.
Не снова! Только не снова!
Его тело среагировало раньше мысли. Он рванул руки. Толстая веревка, туго затянутая Бротом, лопнула с сухим треском, как гнилая нитка. Его локоть, движимый слепой паникой, рефлекторно рванулся назад – не для удара, а чтобы освободиться, оттолкнуть угрозу.
Удар пришелся Дамарху в грудь. Не кулак. Просто отбросил локоть, усиленный чудовищной мускулатурой и слепым адреналином страха. Раздался глухой удар и треск ломающихся ребер. Дамарх взвыл, нечеловеческим голосом, и отлетел назад. Он врезался в стол, опрокидывая его вместе с кувшинами и скамьями, и затих, скрючившись на полу, хрипя и захлебываясь кровью.
В таверне воцарился хаос. Крики ужаса. Звон разбитой посуды. Люди метались, опрокидывая скамьи, стараясь укрыться. Брот отпрыгнул, бледный как смерть, выхватывая меч. Леонт вытащил свое оружие, его лицо исказила ярость и ужас.
– Он убил Дамарха! Вяжи его! Убейте чудовище!
Они бросились на Геракла. Не по приказу теперь. По инстинкту загнанных зверей, атаковавших хищника. Брот занес меч для рубящего удара по плечу. Леонт целился в живот, стремясь вывести из строя.
И тут Геракла накрыла вторая волна. Не ярости. Абсолютного, леденящего ужаса перед самим собой. Он снова это сделал. Снова причинил боль. Снова стал орудием смерти. Вид хрипящего Дамарха, искаженные лица солдат – все слилось с кошмаром той ночи. Он замер. Не для защиты. Для принятия удара. Может, так будет лучше? Может, так закончится боль?