Кровь и Сталь Немеи

Геракл тяжело дышал. Он смотрел на свою окровавленную ладонь, где торчали щепки от табурета. Кровь. Снова кровь. Пусть и чужая. Она капала на грязный пол, смешиваясь с вином. Его ярость угасла так же внезапно, как и вспыхнула, оставив после себя лишь ледяную пустоту и усилившееся отвращение к себе. Он видел, как корчится Никандр, слышал его хриплые, беззвучные попытки вдохнуть. Это он сделал. Опять.

– ХВАТИТ!

Голос Ставроса, обычно хриплый, прозвучал неожиданно громко и властно. Хозяин «Бородатого Кабана» стоял у своей бочки, держа в руках тяжелую дубовую клюку, которую обычно использовал, чтобы подгонять ослов. Его лицо, похожее на высохшую глину, было искажено гневом и... страхом? Но не за себя. За свое заведение. За свою тихую жизнь, которую этот проклятый сын бога вновь вверг в хаос.

– Вон! – проревел Ставрос, тряся клюкой в сторону Геракла. Его маленькие глаза горели. – Сию же минуту вон из моего дома, проклятый! Ты приносишь только смерть и горе! Сначала там... – он махнул рукой куда-то в сторону Фив, не решаясь сказать, – ...а теперь и здесь! Убийца! Чудовище! Убирайся, пока я не послал за стражей Эврисфея! Или боги не прибрали тебя раньше!

Слова "убийца", "чудовище" прозвучали как плевки. Но они не задели Геракла. Он уже был опустошен. Он посмотрел на Ставроса, потом на корчащегося Никандра, на перепуганные лица гостей. В их глазах читалось то же самое: страх, отвращение, осуждение. Убийца. Безумец. Осквернитель. Он был изгоем. Проклятым. Ему не было места среди людей.

Без слов, без попытки оправдаться или что-то объяснить, Геракл развернулся и зашагал к выходу. Он шел сквозь расступившуюся перед ним толпу, как корабль сквозь волны страха. Люди шарахались, прижимаясь к стенам, к столам. Он не видел их. Он видел только грязный пол под ногами и капли своей крови, падающие с ладони.

Дверь «Бородатого Кабана» с грохотом распахнулась перед ним, впуская струю холодного ночного воздуха. Геракл шагнул в темноту. Сзади донесся голос Ставроса, обращенный уже к остальным:
– Филимон, Антипа, тащите Никандра к лекарю! Быстро! А вы все – кто разлил, кто разбил – платите! Двойную цену! Проклятый великан... Проклятый в веках...

Дверь захлопнулась, отсекая свет, шум и запах таверны. Геракл очутился на пустынной улочке. Луна, холодная и равнодушная, освещала кривые стены домов Тиринфа. Он сделал несколько шагов и споткнулся о край сточной канавы. Его могучие ноги подкосились. Не от слабости тела – от непереносимой тяжести души. Он рухнул на колени в холодную грязь у края канавы.

Он смотрел на свою окровавленную ладонь. В лунном свете кровь казалась черной. Как та ночь в Фивах. Он тщетно пытался вытереть ее о грубую ткань хитона. Она не оттиралась. Она никогда не ототрется. Он сжал руку в кулак, ощущая, как щепки впиваются глубже в плоть. Физическая боль была ничтожна по сравнению с той, что разрывала его изнутри.

– Прости... – прошептал он в ночь, не зная, к кому обращается. К мертвым детям? К Мегаре? К богам? К самому себе? – Простите...

Он остался сидеть в грязи, сгорбившись, огромный и беспомощный, как поваленный дуб. Тень от стены накрыла его, сливаясь с его собственной тенью отчаяния. Шум из таверны стал тише, глуше. Тиринф засыпал, не ведая и не желая ведать о боли того, кого он породил и отверг. Геракл закрыл глаза, пытаясь заглушить вой ветра в ушах, который звучал как детский плач.

Именно здесь, в этой луже грязи и позора, его и нашел Йолай. Шаги друга, быстрые и легкие, знакомые до боли, приближались по мощеной улочке. Геракл не обернулся. Он узнал их раньше, чем услышал сдавленное, тревожное дыхание.

– Геракл! – голос Йолая прозвучал резко, с ноткой ужаса и облегчения одновременно.

Геракл не ответил. Он продолжал смотреть на свою окровавленную руку.

Йолай подбежал, замеряя на расстоянии. Его взгляд скользнул по изможденному, запачканному грязью лицу друга, по сведенным от нечеловеческого напряжения плечам, по неестественно согнутой позе в луже. Он увидел кровь на руке, разбитые костяшки, общий вид разгрома и унижения.

– Боги... – выдохнул Йолай. – Что случилось? Опять там? – Он кивнул в сторону таверны, откуда еще доносился приглушенный гул. – Вино, гнев... это не выход, друг. Оно только затягивает тебя глубже.

– Что выход, Йолай? – Голос Геракла был хриплым, лишенным всякой энергии. Он не поднимал головы. – Молитвы? Жертвы? Я приносил их. Реки крови принес. Горы слез. Ничто не смывает этого. Ничто. – Он медленно разжал кулак, показав ладонь, израненную щепками и грязью.

Йолай сделал шаг вперед и опустился на корточки рядом с другом.

– Ты не монстр, Геракл. Что бы ни случилось в Фивах... что бы ни накрыло тебя тогда... это был не ты. И вот сейчас... – он кивнул на таверну, – ...это боль. Отчаяние. Но не суть тебя. – Он замолчал, сглотнув комок в горле. Вид друга, стоящего над телами своей семьи, с лицом, искаженным нечеловеческой болью и пустотой, преследовал его почище любого кошмара. Вид его сейчас, сломленного в грязи, был другим, но не менее страшным. – Это была чума. Наваждение. Проклятие. И оно все еще на тебе.

– Проклятие, которое я ношу в себе! – Геракл резко поднял голову. Его глаза, налитые кровью, горели в лунном свете безумием и болью. – Может, боги просто играли костями, и мне выпала скверная доля? Неважно! Они мертвы. Мои руки их убили. И я заслуживаю только одного – забвения. Или смерти. – Последние слова он прошептал, и в них звучала не театральность, а страшная, ледяная искренность отчаяния, усугубленного только что случившимся позором.

Йолай не отступил. Он видел бездну в глазах друга, ту самую пропасть, в которую Геракл смотрел в Фивах. Он знал, что если Геракл шагнет в нее сейчас, обратной дороги не будет. Эта драка, это изгнание – еще один шаг к краю.

– Забвение – это бегство, – сказал он тихо, но с железной убежденностью, глядя прямо в воспаленные глаза Геракла. – Смерть – тоже. Ты сильнее этого, Геракл. Сильнее своей боли. Сильнее любого проклятия. Послушай….

Геракл вырвал руку. Боль и разочарование в глазах друга были почти физическими, но Геракл был глух к ним. Глух ко всему, кроме шепота мертвых детей в его ушах, всепоглощающей тяжести вины и свежего стыда за случившееся в кабаке. Он с трудом поднялся с колен, грязь стекала с него ручьями. Он повернулся и зашагал прочь по пустынной улице, не к городским воротам, а глубже, в темные переулки Тиринфа, туда, где его не найдет даже стража. В тень, где единственными спутниками были призраки, холодное прикосновение металла на запястье и липкая, напоминающая о его падении, грязь.

Йолай смотрел ему вслед, сердце сжимаясь от отчаяния и горечи. Он видел, как плечи Геракла, обычно такие прямые и могучие, сгорбились под невыносимой ношей горя и стыда. Видел, как тот споткнулся на ровном месте – тело сына бога, сломленное духом и виной. Но Йолай не мог отступить.

– Я не оставлю тебя, друг, – прошептал Йолай в холодную ночь, глядя на удаляющуюся, одинокую, запачканную грязью тень, сливавшуюся с мраком переулков. – Даже если ты ненавидишь себя больше всех в мире. Даже если весь мир отвернется. Я буду твоей памятью, когда твоя собственная предаст. Твоей тенью. Пока не найдем правду. Или не погибнем в попытке. – Он глубоко вздохнул, ощущая колючий холод ночного ветра и непомерную тяжесть ответственности, легшей на его хрупкие плечи.

Йолай стряхнул грязь с подола хитона и пошел следом, держась на почтительном расстоянии, как верный пес, следующий за раненым зверем, который может в любой момент обернуться и нанести смертельный удар.

Солнце, нещадное и белое, прожигало пыльную улицу Тиринфа, превращая воздух над землей в дрожащее марево. Пахло жареным камнем, иссохшей травой и кислым запахом забродившего вина, доносившимся из темного провала дверей таверны «Пьяная бутылка». Внутри царил полумрак. Мухи лениво гудели над липкими пятнами на грубо сколоченных столах. За столами сидели разный люд, батраки с мозолистыми руками, старики с мутными глазами, пара торговцев с потухшими взглядами.