Кровь и Сталь Немеи

Но его тело, его инстинкты, не позволили ему просто умереть. Когда сталь меча Брота со свистом рассекла воздух, рука Геракла взметнулась вверх сама собой. Он даже не видел движения. Просто услышал громкий лязг и увидел, как меч Брота, выбитый из его руки, вонзился в потолочную балку, дрожа от удара.

В этот момент меч Леонта вонзился ему в бок.

Острая, жгучая боль пронзила Геракла, вырвав из груди стон. Не крик. Сдавленный, хриплый звук, больше похожий на рычание раненого зверя. Он посмотрел вниз. Клинок вошел неглубоко, застряв между ребер, но кровь уже темным пятном расползалась по грязной ткани. Боль была физической. Реальной. Она на миг вырвала его из кошмара прошлого, приковав к настоящему. К боли здесь и сейчас. К тому, что он ранен. Что его атакуют. Что он может снова убить.

Это отрезвило. Не полностью. Но достаточно, чтобы инстинкт самосохранения взял верх над жаждой самоуничтожения. Он не мог позволить себе снова потерять контроль. Не здесь. Не сейчас. Не с этими людьми.

Геракл отступил на шаг, выходя из–под клинка Леонта. Рукав его туники разорвался. Он слышал шепоты. О силе сына Громовержца.

Геракл увидел их взгляды, полные страха и ненависти.

– Не… не подходите, – прохрипел Геракл, прижимая руку к кровоточащему боку. Боль и страх сжимали горло. – Я не хочу… Я не хочу больше причинять зла. Я сдамся. Просто… не трогайте меня.

В его голосе не было угрозы. Только отчаяние и мольба. Мольба не спровоцировать его. Не разбудить ту силу снова.

Леонт колебался. Его солдат лежал, хрипя. Другой дрожал, глядя на меч, застрявший в потолке. Этот гигант был ранен, он предлагал сдаться… Леонт видел, как веревка лопнула. Видел, как меч Брота отлетел. Он не был глупцом. Рисковать жизнью другого солдата из–за геройства не входило в его планы.

– Брот, – резко приказал Леонт, не сводя глаз с Геракла. – Помоги Дамарху. Быстро. Тащи его к лошадям.

Брот кинулся выполнять приказ, с облегчением отворачиваясь от Геракла. Леонт медленно опустил меч, но не вложил его в ножны.
– Ты идешь с нами, Геракл. Добровольно. Если попытаешься бежать я прикончу тебя, не колеблясь. Понял?

Геракл кивнул, опустив голову. Боль в боку пульсировала. Он не видел ее. Он чувствовал только тяжесть цепей вины, которые были крепче любых пут. Он позволил Леонту грубо схватить его за плечо и вытолкнуть из таверны на ослепительный солнечный свет.

На улице, прислонившись к запыленной стене кузницы, стоял Йолай. Его худощавая фигура казалась еще меньше на фоне разворачивающейся драмы. Он видел, как солдаты вошли в таверну. Слышал грохот, крики, увидел, как вынесли хрипящего Дамарха. И вот теперь он видел своего друга. Колосса, согбенного под невидимой ношей, с кровавым пятном на боку, ведомого, как быка на убой, солдатом с обнаженным мечом. Лицо Йолая было бледным, глаза широко раскрытыми от ужаса и непонимания. Он слышал дикие слухи о той ночи, но отказывался верить. Не его Геракл. Не его друг детства, спасавший его от разъяренного быка в десять лет, делившийся последним куском хлеба. Что они сделали с ним? Что он сделал?

Их взгляды встретились. В глазах Геракла Йолай не увидел ни признания, ни просьбы о помощи. Только пустоту. Бездонную, ледяную пустоту, в которой утонул его герой. Это было страшнее всего. Йолай сделал шаг вперед, рот открылся, чтобы что– то крикнуть, спросить… но Леонт резко дернул Геракла, заставляя идти к ожидавшим лошадям.

– Друг твоего детства? – процедил Леонт, заметив движение Йолая. – Молись, чтобы суд был милостив к убийце детей. Или молись за его душу. Ему это нужнее.

Геракл не оглянулся. Он шел, спотыкаясь, сосредоточившись только на том, чтобы поставить одну ногу перед другой. На том, чтобы не упасть. На том, чтобы сдержать боль и ужас внутри. На том, чтобы не смотреть в сторону Йолая. Он не заслуживал дружбы. Не заслуживал даже взгляда.

Йолай остался стоять, прижавшись спиной к теплой стене кузницы, чувствуя дрожь в коленях. Он смотрел, как солдаты грубо вталкивают Геракла на крупную грузовую лошадь (седла для него не нашлось), привязывая его руки к поводьям. Леонт вскочил в седло. Маленький отряд тронулся в путь, поднимая облако золотистой пыли, увозя его друга в сторону тюрьмы, к суду и, возможно, к смерти.

Пыль оседала. Жизнь на улице, затаившая дыхание, начала медленно возвращаться в свое обычное, убогое русло. Но Йолай все стоял. В его ушах звенела тишина, громче любого крика. Он видел пустоту в глазах Геракла. Видел кровь.

Йолай посмотрел на запад, где высоко в горах, окутанных дымкой, по слухам, обитали боги. На Олимп. Он не знал ответов. Но он знал одно: его друг был в беде. В беде такой глубокой, что она грозила поглотить его без остатка. И Йолай, сын простого гончара, хранитель детских секретов и мечтаний Геракла, чувствовал, как в его сердце, поверх ужаса и непонимания, поднимается что– то твердое и непоколебимое. Долг. Или, может быть, просто старая, нерушимая дружба.

Он не мог позволить Гераклу уйти в эту тьму один. Не мог позволить ему сгинуть в темнице Эврисфея или под топором палача, не узнав правды. Не попытавшись понять. Не попытавшись спасти.

Йолай оттолкнулся от стены. Его путь лежал не домой. Его путь лежал на запад. В горы. К Олимпу. К отцу Геракла, которого он видел лишь раз, мельком, много лет назад. К Зевсу Громовержцу. Он должен был найти ответы. Он должен был найти помощь. Для своего друга. Для того, кто был ему братом, пока тьма не поглотила его.

Пыль дорог Тиринфа еще висела в горьковатом воздухе, смешиваясь с запахом горячего камня и оливковых рощ, когда Йолай вышел за городские ворота. Солнце, безжалостное и белое, только начало свой зенитный путь, но жар уже давил, как физическая тяжесть. За спиной остался не просто город, а вся его жизнь – гончарная мастерская отца, знакомые улочки, запах глины и обжига, шум рынка. И Геракл. Запертый в темнице, сломленный виной, в которой Йолай отказывался верить.

Он нес в котомке немного лепешек, козьего сыра, кожаный бурдюк с водой и самое ценное – запас свинцовых стилусов и несколько гладких деревянных табличек, натертых воском. Хронику надо вести. Даже если она будет последней. Особенно если она будет последней.

Дорога на север, в сторону высоких, заснеженных пиков, где, по слухам, обитали боги, сначала шла через долины. Золотистые нивы пшеницы, серебристые оливковые рощи, виноградники, цепляющиеся за склоны холмов. Идиллия, которая теперь казалась Йолаю обманчивой ширмой. Каждый шаг отдалял его от привычного мира, от ясных причин и следствий жизни гончара, и приближал к чему– то непостижимому. К тому месту, где небо, по слухам, касалось земли. К Олимпу.

Первые часы он шел быстро, подгоняемый тревогой за друга и гневом на несправедливость. Но постепенно, по мере того как дорога превращалась в тропу, а тропа начала карабкаться в предгорья, темп замедлился. Воздух стал чище, острее, но и разряженнее. Дыхание сбивалось. Мышцы ног, непривычные к долгим подъемам, начали ныть. Он остановился у ручья, сбегающего с каменистого склона, опустил разгоряченное лицо в ледяную воду. Ощущение было одновременно болезненным и бодрящим. Он напился, наполнил бурдюк, съел лепешку. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь журчанием воды и стрекотом цикад. Высоко в лазури кружил орел. Мир был огромен, безмятежен и… равнодушен к страданиям Геракла.

– Почему? – мысль пронеслась, как назойливая муха. Почему боги, если они есть, допустили это? Почему Геракл, самый сильный и добрый человек, которого знал Йолай, должен страдать? Была ли это кара? Или каприз? Или что– то еще, о чем он, сын гончара, не мог и помыслить? Любопытство, холодное и цепкое, начало пробиваться сквозь тревогу. Что он увидит? Каковы они, эти небожители? Действительно ли они могут помочь? Или Эврисфей и жрецы правы, и Геракл лишь игрушка в их жестоких играх?