Страница 17 из 23
— Геракл? — Йолай подошел, глаза его широко раскрылись от увиденного. — Что... что это было?
Геракл разжал ладонь, сдувая серую пыль. Он посмотрел на браслет. Тусклый кристалл едва заметно пульсировал изнутри синеватым светом.
— Сила, — глухо ответил он. — Его дар. — Он ощущал эту мощь, как чужеродное существо, поселившееся в его теле. Она пугала. Она напоминала ему о том, что он может сделать, когда контроль утрачен. О Мегаре. О детях. Он резко опустил руку. Вибрация стихла. Прилив силы схлынул так же внезапно, как и нахлынул, оставив после себя странную, едва уловимую пустоту в мышцах, легкое головокружение. Десять минут еще не прошли, он прервал действие сам. Но пятнадцать секунд уязвимости все равно казались пропастью. Он шагнул вперед, вниз по тропе к деревне. — Идем.
Деревня у ручья называлась Алезия. Небольшая, бедная. Дома из неотесанного камня, крытые камышом. Несколько коз паслось на склоне под присмотром мальчонки лет десяти. Увидев приближающихся незнакомцев – особенно огромного Геракла с оружием – мальчик испуганно свистнул и бросился бежать вниз, к домам. К тому времени, как Геракл и Йолай спустились к первому дому, на улице уже собралась кучка людей: несколько женщин, старик, опирающийся на посох, и двое мужчин с топорами, явно не крестьяне. Страх витал над ними осязаемой пеленой.
— Стой! — крикнул один из них, широкоплечий, с лицом, изборожденным оспинами. Его звали Дамон, бывший солдат, а ныне – по совместительству – деревенский староста. Он крепче сжал рукоять топора. — Кто вы? Что надо?
Йолай шагнул вперед, стараясь выглядеть безобидным.
— Мир вам. Мы идем в Неме ю. От царя Эврисфея. Этот воин, — он кивнул на Геракла, — Геракл. Он послан, чтобы... сразиться со львом.
Имя "Геракл" прозвучало, как удар грома. Шепот пробежал по толпе. Женщины крепче прижали к себе детей. Старик, Филоком, прошептал что– то про себя обращаясь к богам. Дамон нахмурился, его взгляд скользнул по Гераклу.
— Геракл? — переспросил он, и в его голосе не было почтения, только настороженность и горечь. — Тот, что...? Слухи дошли и до нас. Ты идешь убить зверя, чтобы смыть кровь своей семьи? — Он плюнул на землю. — Доброе дело. Только не навлеки его гнев на нас! И не надейся на помощь. Мы и так еле ноги уносим.
— Расскажите о льве, — попросил Йолай, доставая табличку. — Где его видели? Как он выглядит?
Рассказ полился, прерываемый всхлипами женщин и проклятиями мужчин. Лев пришел с севера, месяца два назад. Не зверь – исчадие. Ростом с быка, шкура цвета пыли и сумерек. Обычные стрелы отскакивают от него, как от камня. Копья ломаются. Он не рычит, как обычный лев, а издает звук, похожий на подземный гул, от которого стынет кровь. Убил стадо овец у Мельтиады. Задрал пастуха Никанора у Соленого источника – нашли только клочья одежды да окровавленный посох. На прошлой неделе растерзал двух дровосеков на склоне Голого холма. Он умён. Приходит из ниоткуда. Исчезает в никуда. Логово его – где– то в скалах над Долиной Плача, но туда не ступала нога человека живым.
— Он не боится огня, — добавила женщина с лицом, осунувшимся от горя. Мельтиада. У нее погибли овцы. — Бросили факелы – он прошел сквозь пламя, будто сквозь дым. Глаза... — она содрогнулась, — ...горят, как угли в печи.
Филоком, старик, закачал головой.
— Это не зверь. Это кара. За грехи наши. Или за чьи– то большие грехи... — Его мутный взгляд скользнул по Гераклу, полный немого укора.
Дамон мрачно подтвердил:
— Ты идешь умирать, сын Алкмены. Или становиться таким же чудовищем, как он. Убирайся из Алезии. Иди своей дорогой. И пусть боги... — он запнулся, словно не зная, какой молитвы удостоен Геракл, — ...пусть боги решают твою судьбу.
Люди расступились, давая им пройти через деревню. Взгляды, полные страха, суеверного ужаса и немой надежды, провожали их. Йолай торопливо записывал детали: "Шкура цвета пыли... Гул, а не рык... Не боится огня... Логово в скалах над Долиной Плача..." Он чувствовал, как их изгнали не только из деревни, но и из круга нормальных людей. Они стали вестниками беды, странниками по краю кошмара.
Геракл шел, не оглядываясь. Слова Дамона и взгляд старика Филокома вонзились в него глубже стрел. "Становиться таким же чудовищем..." Сила браслета жгла запястье. Он снова сжал кулак, ощущая вибрацию, готовую превратиться в поток мощи.
Они шли весь день, оставляя Алезию далеко позади. Пейзаж менялся. Плодородные долины сменялись каменистыми предгорьями. Оливковые рощи поредели, уступив место зарослям колючего дрока, можжевельника и одиноким, корявым дубам. Воздух стал суше, в нем появился горьковатый запах полыни и нагретых солнцем камней. Тропа вела вверх, к синеющим вдали более высоким хребтам – преддверию земель Немеи. Солнце клонилось к закату, окрашивая скалы в кроваво– золотые тона.
Они нашли место для ночлега под нависшей скалой, образующей неглубокий грот. Йолай собрал сухих веток, развел небольшой костер. Пламя трещало, отбрасывая прыгающие тени на камни. Геракл сидел, прислонившись к скале, точа лезвие меча бруском. Ритмичный звук скрежета металла был единственным, что нарушало тишину. Его лицо в свете костра казалось высеченным из темного базальта.
Йолай снова взял табличку. "Конец первого дня пути. Пришли в предгорья. Люди боятся. Льва боятся. Его боятся. Он... не похож на себя. Будто часть его осталась в темнице Тиринфа, а часть – на той черной Горе. Браслет... он разговаривает с ним. Тихим жужжанием. И Геракл слушает. Что он слышит?"
— Геракл, — осторожно начал Йолай, откладывая стилус. — Этот браслет... Лик говорил о лимите. О пустоте. Что это значит?
Геракл не сразу ответил. Он поднял меч, проверил остроту лезвия большим пальцем. Капля крови выступила и тут же втянулась обратно – слабая регенерация браслета, работающая даже в пассивном режиме.
— Десять минут, — произнес он наконец, голос глухой, как эхо из колодца. — Сила. Скорость. Твердость кожи. Заживление. Потом... — он сделал паузу, глядя на языки пламени, — ...пятнадцать секунд. Ничего. Слабость ребенка. Голова пустая. Тело ватное. Если зверь учует... — Он не договорил. Достаточно. Он встал, отойдя от костра в сумрак предгорья. Ему нужно было пространство. Воздух.
Он поднял лук. Обычный, крепкий лук, выданный в Тиринфе. Тетива натянулась с привычным усилием. Геракл прицелился в темный силуэт одинокого можжевельника на склоне, метрах в семидесяти. Выстрел. Стрела ушла чуть выше и влево от ствола. Он снова сосредоточился. Дай меткость. Дай силу. Вибрация пробежала по руке, теплая и знакомая. Мир вокруг снова стал четче, ярче. Шум ветра в ушах стих, уступив место фокусировке. Он натянул тетиву. Ощущение было иным – лук стал послушным продолжением руки, почти невесомым. Он отпустил тетиву. Стрела свистнула и вонзилась точно в центр ствола можжевельника с глухим тук, пробив кору и углубившись в древесину на добрых пол– ладони. Сила выстрела была чудовищной. Геракл опустил лук. Вибрация стихла. Наступили те самые пятнадцать секунд. Легкая дрожь в руках. Легкое помутнение в глазах. Ощущение, будто его ноги вросли в землю, а голова стала непомерно тяжелой. Он глубоко вдохнул, пережидая. Йолай, наблюдавший со стороны, видел лишь мгновенное напряжение, выстрел невероятной силы и затем – едва уловимое пошатывание и глубокий вдох Геракла в темноте. Страх за друга сжал его сердце еще сильнее.
Ночь опустилась на предгорья, черная и звездная. Костер догорал. Йолай задремал, свернувшись в плащ у теплых камней. Геракл сидел на страже, спиной к скале, глядя в темноту. Луна, тонкий серп, бросала слабые тени. Вибрация браслета была едва ощутима, постоянный фон его существования теперь. Он думал о льве. О его неуязвимой шкуре. Сеть Гефеста лежала свернутой у пояса – легкая, невесомая, прочнее стали. Как ее использовать? Как подобраться к зверю, чьи чувства, наверняка, обострены до предела? Как пережить те пятнадцать секунд после ярости браслета? Вопросы вихрем крутились в голове, не находя ответа. Он чувствовал себя не героем, а приговоренным, идущим на казнь, которая может обернуться новым преступлением.