Кровь и Сталь Немеи

— Однако... — он сделал паузу для значимости. — Однако милосердие богов безгранично! И... и мое тоже! — Он поспешно добавил. — Ты получил шанс... шанс искупить свою чудовищную вину! Великий... Он... — Эврисфей снова нервно кивнул в сторону Олимпа, видного в высокое окно зала как мрачная гора на горизонте. — Он даровал тебе эту возможность! Через меня, своего наместника на земле!

Геракл почувствовал, как Йолай за его спиной напрягся. Он сам ощутил ледяную тяжесть в груди. Пришло время. Время стать орудием.

— Немея! — выпалил Эврисфей, словно слово обжигало ему язык. — В окрестностях Немеи поселился... лев. Не простой зверь! Порождение тьмы! Чудовищный, огромный, неуязвимый для оружия смертных! Он терроризирует округу! Режет скот! Убивает людей! — Царь вдохнул полной грудью, набираясь храбрости от собственных слов. — Твоя задача, Геракл, сын... сын Алкмены, — он избежал упоминания Зевса, — явиться в Немею! Найти логово сего исчадия! И убить его! Уничтожить! Принести его шкуру сюда, как доказательство свершенного подвига! Только это... только кровь чудовища может омыть твою собственную, пролитую в гневе безумия! Такова воля... — он снова глотнул воздух, — ...воля богов! Через меня возвещенная!

«Такова воля Зевса». Слова прозвучали в голове Геракла яснее, чем визгливый голос царя. Приказ отца. Первое задание. Первая кровь, которую он должен пролить во имя «искупления». Образ льва, огромного, свирепого, встал перед его мысленным взором. Но за ним маячили другие образы: клетка Пегаса, холодные глаза Зевса, безразличный взгляд Лика, дрожащий Эврисфей. Он не был героем, идущим на подвиг. Он был пешкой. Пешкой в игре сил, превосходящих его понимание, сил, которые теперь направляли его кулак.

Чувство глухой, беспомощной ярости сжало ему горло. Он посмотрел на Эврисфея. Тот сидел, пытаясь сохранить важный вид, но мелкая дрожь в руке, сжимавшей подлокотник трона, выдавала его. Этот человек боялся даже собственной тени, не то что настоящего чудовища. И именно он, дрожащий от страха, посылал его на смерть? По чьей указке? Геракл почувствовал, как браслет снова отозвался вибрацией на всплеск гнева. Он заставил себя опустить взгляд, уставившись на каменные плиты пола, покрытые дорогими коврами. Перед кем унижаться? Перед марионеткой?

— Я понял, — произнес он глухо. Больше не было сил, не было слов. Только пустота и тяжесть приказа.

Эврисфей, видимо, ожидал возражений, мольбы, чего угодно, но не этого покорного, мертвенного тона. Он растерялся на мгновение.
— Ну... ну вот и хорошо! — выдохнул он с облегчением. — Отправляйся немедленно! Смерть чудовищу! И... и да хранят тебя боги! — Последнее прозвучало как насмешка.

Лик шагнул вперед, его механическая поступь была беззвучной на мягких коврах.
— За мной, — скомандовал он Гераклу. — Вам выдали оружие и провиант. Выступите на заре.

Геракла развернули и повели прочь из тронного зала. Он шел, не оглядываясь, чувствуя на спине жгучий взгляд Харона и облегченно– торжествующий вздох Эврисфея. Йолай поспешил за ним, его лицо было бледным от пережитых минут. Они прошли через внутренний двор, мимо любопытных и испуганных придворных, спустились по широким ступеням обратно к воротам дворца. Там, у коновязи, двое стражников вручили Гераклу простой, но крепкий меч в ножнах, копье с бронзовым наконечником, лук и колчан с дюжиной стрел, а также кожаный мешок с лепешками, сыром и вяленым мясом. Ничего лишнего. Только необходимое для убийцы чудовищ.

Лик указал рукой на дорогу, ведущую на северо– восток, в сторону холмистых земель Немеи.
— Дорога туда. Не сворачивайте. Как только убьете, возвращайтесь со шкурой. — Его мертвенно– неподвижные глаза скользнули по Гераклу. — Браслет – ваш ключ. Используйте его силу. Но помните о лимите. Десять минут. Пятнадцать секунд пустоты. В эти секунды вы уязвимы. Не дайте зверю почуять слабину.

Лик развернулся и беззвучно зашагал обратно в сторону «Олимпа», его дело здесь было закончено.

Геракл взвалил мешок на плечо, пристроил лук и колчан за спину, пристегнул меч к поясу. Действия привычные, солдатские. Но внутри все было пусто. Йолай подошел ближе.

— Геракл... — начал он, но запнулся, видя выражение лица друга. — Мы... мы идем?

Геракл кивнул, не глядя на него. Он посмотрел на дорогу, уходящую вдаль. На холмы, покрытые оливковыми рощами и виноградниками, на синеву далеких гор. Красота которую он когда– то любил, казалась теперь чужой, окрашенной в тона грядущей крови. Он посмотрел на свою руку, сжимающую древко копья. Сильная рука. Рука убийцы. Рука, которой теперь приказано убивать снова.

— Идем, Йолай, — сказал он тихо. — Надо убить льва.

Он сделал первый шаг по дороге в Немею. Шаг в свою новую судьбу – судьбу пешки, ведомой невидимыми нитями с черной горы. Он чувствовал холод браслета на запястье, его тихий, неумолчный гул, сливающийся с гудением пчел в оливах и далеким криком чайки. Гул машины, приговоренной на разрушение. Гул его собственного сердца, закованного в цепи долга, вины и чужой воли. Он не оглянулся на дворец, но почувствовал, как чей– то невидимый взгляд, холодный и оценивающий, возможно, из высокого окна тронного зала или с самой вершины Олимпа, следит за его уходом. Игра началась. Первая фигура была брошена на доску.

Дорога из Тиринфа вилась серой лентой меж холмов, окутанных утренней дымкой. Солнце, только что вырвавшееся из– за гряды восточных гор, золотило верхушки оливковых рощ, но долины еще тонули в сизой прохладе. Воздух был чист и звонок, наполнен запахом влажной земли, розмарина и далекого моря. Для Йолая этот путь когда– то был дорогой к роднику или на ярмарку в соседнее селение, наполненной щебетом птиц и дружескими криками встречных. Теперь каждый шаг отдавался тяжелым эхом в его душе. Он шел следом за Гераклом, который двигался с нечеловеческой, угрюмой целеустремленностью, его широкая спина казалась каменной глыбой, отгородившейся от мира.

Молчание между ними было густым, как смола. Йолай вытащил свою самую гладкую табличку, натертую свежим воском, и остро отточенный свинцовый стилус. Звук стилуса, царапающего воск, казался кощунственно громким в этой тишине.

"После Тиринфа. Идем на северо– восток, в земли Немеи. Небо ясное, ветер легкий, с моря. Геракл... " Йолай запнулся, глядя на мощную фигуру впереди. "...Геракл молчит. Лицо его подобно скале, которую не могут размыть дожди. Он несет меч, копье, лук – орудия палача, а не героя. И на запястье... тот знак его новой участи."

Он описал браслет: матовый, не отражающий свет, с тусклым, треснувшим камнем. Чужеродный. Зловещий. Как заноза в плоти друга. Йолай чувствовал несправедливость, горечь. Он верил в наваждение, в проклятие, сломавшее Геракла в ту страшную ночь. Но как записать это так, чтобы будущие поколения поняли? Как передать тяжесть шага человека, идущего убивать, чтобы искупить убийство?

Геракл, казалось, не замечал ни красоты утра, ни стараний Йолая. Его мир сузился до вибрации на запястье и гулкой пустоты внутри. Браслет. Постоянное напоминание об "Олимпе", о Зевсе, о превращении в инструмент. Лик сказал: "Используйте его силу". Но как? И что это за сила, купленная ценой пятнадцати секунд абсолютной беспомощности? Страх перед этими секундами грыз его сильнее, чем страх перед львом.

Он остановился на краю оврага, где тропа спускалась к пересохшему ручью. Вдали виднелись крыши небольшой деревушки, утопающие в зелени. Геракл сжал кулак, сосредоточившись на браслете. Дай силу. Мысль была четкой, как команда солдату. И браслет отозвался.

Тихая вибрация пробежала от запястья вверх по руке, теплая, почти живая. Она наполнила мышцы, как налитая свинцом жидкость – не просто мощь, а плотность. Он почувствовал, как земля под ногами стала ощутимее, как воздух уплотнился вокруг него. Звуки – щебет птиц, шум листвы, дыхание Йолая – стали резче, отчетливее. Он поднял камень размером с голову ребенка, лежавший у тропы. Вес исчез. Камень стал легче пробкового шара. Он сжал его – и камень рассыпался в пыль, как сухая глина, под пальцами, даже не успев среагировать на усилие мышц. Пыль осела на сапоги.