Страница 15 из 23
Йолай побледнел.
– Эврисфей? Но… зачем? Он же тот, кто…
– Отец… Зевс приказал, – перебил Геракл. Он посмотрел на восток, где солнце уже золотило вершину далекой горы.
Взгляд Йолая упал на браслет.
– Что это?
– Это… инструменты охотника. – Он взглянул вверх, на черную громаду «Олимпа», врезавшуюся в гору. Где– то там, в небе, летел раненый конь. Где– то там, в металлических недрах, бог– кузнец ковал новые чудеса. А он спускался в мир людей, чтобы убивать. Орудие искупления. Или просто орудие.
Он ступил на тропу, ведущую вниз, в долину. Йолай, до смерти напуганный, но верный, пошел следом, доставая свои таблички и стилус. Первые лучи солнца золотили вершины дальних гор. Дорога на юг, в Микены, к царю Эврисфею, была долгой. Геракл шел, чувствуя тяжесть браслета на руке и холодную решимость внутри. Первый шаг был сделан. Обратной дороги не было.
Пыль дороги, поднятая копытами коней стражи, оседала медленно, как проклятие. Она покрывала тонким серым слоем величественные стены Тиринфа, въездные ворота, украшенные выцветшими фресками героев, и лица горожан, столпившихся вдоль главной улицы. Шепот пробежал по толпе, словно ветерок по сухой траве, когда показались всадники. Впереди – Лик, его темная, неземная броня поглощала полуденное солнце, излучая лишь холодный, тускло– синий отблеск на стыках. За ним, между двумя стражниками на конях, шел Геракл.
Каждый шаг отдавался гулким эхом в его черепе, сливаясь с тихим, но неумолчным гулом браслета на запястье. Темный металл, покрытый царапинами, с треснутым кристаллом в оправе – символ его новой, невыбранной судьбы. Он чувствовал его вес и холод, постоянное напоминание об «Олимпе», о Зевсе, чей образ – властный, чуждый – стоял перед глазами ярче, чем стены родного города. Воздух Тиринфа, обычно напоенный запахом моря, выпечки, оливкового масла и человеческого пота, казался ему теперь удушливо– обыденным после стерильной прохлады корабля. Здесь пахло страхом. Он видел его в широко раскрытых глазах людей, в том, как они отшатывались от Лика, как прятали детей за спины. Видел и другое – осуждение, страх, смешанный с отвращением, направленные на него. Убийца. Безумец. Слова, которых не произносили вслух, но которые висели в воздухе тяжелее пыли.
Йолай шел следом пешком, пыльный и осунувшийся. Его верный взгляд, полный тревоги и вопроса, был единственной опорой в этом море враждебности. Он сжимал в руках свои драгоценные таблички и стилусы, готовый записывать, как всегда. Но что он запишет сегодня? Приход изгоя?
Их провели не к темнице, а прямо к акрополю, к царскому дворцу. Белоснежные стены, широкие ступени, колонны, украшенные геометрическим орнаментом – все говорило о власти и богатстве. Но Геракл, выросший здесь, чувствовал фальшь. Величие это было показным, как маска. На ступенях их встретил капитан стражи, Леонт, его лицо было каменным, но в глазах читалось напряжение. Он бросил быстрый, оценивающий взгляд на Лика, на браслет Геракла, и отдал честь пришельцу.
— Ждите здесь, — голос Лика был плоским, лишенным интонаций, как скрип несмазанных дверных петель. Он растворился в прохладной тени портика, оставив Геракла и Йолая под присмотром стражи и любопытных, трусливых взглядов придворных, выглядывающих из арочных проходов внутреннего двора. Геракл стоял, ощущая на себе тяжесть этих взглядов, тяжесть браслета, тяжесть несправедливости. Он спас Тиринф от разъяренного быка в двенадцать лет, защищал его земли от набегов соседей. А теперь? Теперь он был преступником, ведомым на суд под присмотром бездушного стража с горы.
Через несколько долгих минут Лик вернулся.
— Царь примет. Идем.
Тронный зал Эврисфея был просторным, украшенным яркими фресками сцен охоты и пиров. Солнечный свет, льющийся через высокие окна, выхватывал золотые инкрустации на мебели, блеск бронзовых светильников. Но центр зала, где стоял массивный, украшенный резьбой трон из кедра, казался островком мрака и страха. На троне сидел Эврисфей.
Царь Тиринфа был человеком средних лет, с мягкими, неопределенными чертами лица, которые сейчас были искажены гримасой нервного напряжения. Его тучное тело казалось слишком большим для трона, а слишком дорогие, перетягивающие его одежды – попыткой компенсировать внутреннюю пустоту. Рядом с ним, чуть в тени, стоял жрец Зевса, Харон, старик с пронзительными глазами и лицом, напоминающим высохшую глиняную маску. Его присутствие ощущалось как холодный сквозняк.
Геракла подтолкнули вперед. Он остановился в нескольких шагах от трона, чувствуя, как Йолай замер у него за спиной. Лик встал чуть поодаль, его мертвенный взгляд из–под шлема был устремлен куда– то в пространство над головой царя. Молчание повисло густое, тягучее. Эврисфей ерзал на троне, его пальцы нервно барабанили по резным подлокотникам. Он не смотрел прямо на Геракла, его взгляд скользил по его лицу, цеплялся за браслет, отскакивал в сторону. Казалось, он боялся даже воздуха вокруг сына Зевса.
Наконец, он откашлялся. Звук получился слабым, писклявым.
— Ге– Геракл... — начал он, и голос его дрожал. — Ты... ты явился. Наконец– то. После... после всего. — Он сделал паузу, собираясь с духом, украдкой глянув на неподвижную фигуру Лика. — Ты обвиняешься... обвиняешься в тягчайшем преступлении! Убийстве... своей жены... своих детей! — Голос его сорвался на визгливую ноту. — И вместо того, чтобы... смиренно ждать суда богов и царского правосудия... ты дерзко бежал из– под стражи! — Эврисфей выпрямился, пытаясь вложить в слова гнев, но получилось лишь жалкое подобие. — Это... это усугубляет твою вину! Делает ее вопиющей! Оскорблением против богов и... и против твоего царя!
Геракл слушал, и каждая фраза падала в его душу как раскаленный уголь. Бежал? Его вырвали из темницы, увезли на корабль, открыли глаза на кошмарную правду его происхождения и силы, и вернули с браслетом. А теперь этот... этот человек на троне, дрожащий от страха перед тенью его отца, обвинял его в бегстве? Горечь поднялась комом в горле. Он сжал кулаки, почувствовав слабую, знакомую вибрацию браслета в ответ на всплеск эмоций. Трещина на кристалле будто на мгновение вспыхнула тусклым синим светом изнутри. Он силой заставил себя разжать пальцы.
— Я не бежал, Эврисфей, — сказал он низко, но отчетливо. Звук его голоса, глухой от усталости и подавленных чувств, заставил царя вздрогнуть. — Меня... забрали. Отвели к... — Он запнулся, не зная, как назвать Зевса перед этими людьми. — К нему. На Гору.
— К нему?! — Эврисфей вскочил с трона, его лицо побелело. — Ты осмеливаешься... упоминать... Его?! Всуе?! В моем присутствии?! — Он задыхался, глядя на Геракла с животным ужасом, словно тот был носителем чумы. Его взгляд метнулся к Харону. Жрец стоял неподвижно, лишь его тонкие губы чуть сжались. Эврисфей сглотнул, пытаясь вернуть себе тень достоинства. — Неважно... неважно, куда тебя уносили твои безумные ноги! Факт остается фактом: ты был под стражей и ты покинул место заточения! Ты... ты убийца, беглец! Закон требует... требует суровой кары!
Геракл молчал. Что он мог сказать? Что его дети, его Мегара... что это была не его рука? Но рука– то была его. Сила, вырвавшаяся наружу, была его. Проклятие его крови. Зевс лишь констатировал факт, не дав объяснений, не предложив прощения, лишь путь искупления кровью. Какая разница, что думает этот жалкий царь? Он был лишь громкоговорителем для воли с Олимпа.
Эврисфей снова сел, обмахиваясь краем дорогого хитона. Его взгляд опять потянулся к Лику, ища подтверждения или указания. Бездушный страж не шелохнулся. Тогда царь выпрямился, подбородок дрожал, но голос он старался сделать властным, декларативным.