Кровь и Сталь Немеи

Зевс проигнорировал его.

– Ты будешь выполнять приказы царя Эврисфея в Тиринфе. Через него я буду направлять тебя. Твоей целю будут – чудовища, терроризирующие окрестности. Твоя сила... и этот дар... должны покончить с ними. – Он указал на браслет. – Искупление начинается с первого шага, сын мой. С первого подвига.

Геракла охватила буря чувств. Мощь, пульсирующая в его жилах, была опьяняющей. Она обещала контроль, возможность что– то изменить, сокрушить врагов. Но цена? Пятнадцать секунд смерти каждые десять минут? И быть марионеткой в руках этого холодного бога и его царька? Искупление или новое рабство? Он сжал кулак в браслете. Металл ответил едва слышным гудением. Сила была реальной. Осязаемой.

– Лик! – позвал Зевс, не глядя на дверь. Пелена исчезла. Вошел один из стражей, сняв шлем. Под ним оказалось суровое, обветренное лицо воина средних лет. – Отведи его обратно в лазарет. Пусть дадут амброзии и долечат последствия темницы. Он нам нужен целым.

Лик кивнул и жестом указал Гераклу следовать. Тот сделал шаг. Механическая нога Гефеста скрипела, когда кузнец разворачивался чтобы уйти. Их взгляды встретились на мгновение. В глазах Гефеста Геракл прочел нечто сложное: усталость, понимание силы этого места, тень жалости? Или предостережение? Затем хромой бог отвернулся и заковылял прочь, его шаги отдавались глухим эхом по металлическому коридору.

Геракл последовал за Ликом. Мощь в его руке была огнем, но душа оставалась ледяной. Он шел по чуждому, бездушному лабиринту корабля– тюрьмы, с холодным браслетом на запястье. Он лишь чувствовал тяжесть дара и холодную сталь стен вокруг, сжимавших его мир, как гигантская, безжалостная рука. Где– то в недрах этого металлического чудовища, он помнил, был крылатый конь с глазами полными боли. Единственное живое существо здесь, которое, казалось, понимало его ужас. Мысль о нем была крошечной искоркой тепла в ледяном величии Олимпа.

Два дня на «Олимпе» пролетели как странный, тягучий сон, наполненный гулом машин, стерильным воздухом и тихими шагами теней в серых одеждах. Асклепий был немногословен, но внимателен. Амброзия делала свое дело с безжалостной эффективностью. Ссадины исчезли, синяки рассосались, раны затянулись без следа. Тело Геракла стало цельным сосудом, наполненным неестественной, бьющей через край силой, подпитываемой амброзией и ждущей выхода через холодный металл браслета на его запястье. Но пустота внутри не заполнилась. Она лишь стала острее, яснее, как отполированный до блеска нож. Ясность амброзии была безжалостна. Она не стирала память, а выжигала каждую деталь горящим железом.

Он больше не лежал. Он бродил по бесконечным, мерцающим голубыми и зелеными жилками коридорам, чувствуя себя призраком в мире работающих механизмов. Люди– тени не замечали его или делали вид. Их целеустремленность была пугающей. Здесь не было места праздности, сомнениям, простым человеческим слабостям. Только функция. Эффективность. Порядок. Это угнетало сильнее, чем самые мрачные казематы Тиринфа. Там, по крайней мере, была грязь, крики, запах пота и страха – признаки жизни, пусть и уродливой. Здесь же царила холодная, бездушная вечность стали и энергии.

И единственным островком страдающей, мятежной жизни в этом море металла оставался Пегас. Геракл возвращался к его клетке снова и снова. Конь узнавал его шаги. Сначала настораживался, фыркал, бил копытом, скаля зубы. Но постепенно, день за днем, ярость в его глазах сменялась настороженным любопытством, а потом – немым вопрошанием. Геракл не пытался открыть клетку. Не знал как. Боялся последствий для коня. Он просто стоял у прозрачной стены, иногда кладя ладонь на холодную поверхность. Он говорил. Тихим, монотонным голосом, не ожидая понимания, но нуждаясь в том, чтобы звук его собственного голоса заглушал гул в ушах и крики в голове. Говорил о земле. О запахе нагретой солнцем травы и морского ветра. О беге по полям, где небо кажется бескрайним куполом, а не низким потолком чужого корабля. О свободе.

Пегас слушал. Его большие, темные глаза, полные тоски по небу, смотрели не сквозь, а на Геракла. Иногда он тихонько ржал, словно отвечая. Иногда опускал голову, поскребывая копытом по гладкому полу клетки. Эта молчаливая связь, рожденная из взаимного страдания и плена, была единственным теплом на ледяном «Олимпе». Она напоминала Гераклу, что он еще человек. Что где– то внутри, под грудой вины и чужой силы, теплится искра, способная чувствовать боль другого существа.

На третий день Асклепий объявил лечение законченным. Врач снова был лаконичен и профессионален.
– Твое тело восстановлено. Сила вернулась, и не только природная. Браслет… – он кивнул на запястье Геракла. Его янтарные глаза на мгновение смягчились, в них мелькнуло что– то, похожее на предостережение, выходящее за рамки физиологии. – И осторожнее с дарами Олимпа, сын Алкмены.

Геракл лишь кивнул. Он понял это уже давно. Амброзия лечила тело, но обжигала душу ясностью горя. Браслет давал силу, но делал его зависимым, предсказуемым орудием. Даже этот корабль, этот «Олимп», был даром технологий, но тюрьмой для всего живого.

Вскоре появился Лик. Его темные доспехи сливались с тенями коридора.
– Время. Царь Эврисфей ждет своего героя. И первый твой… подвиг. – В его плоском голосе последнее слово прозвучало как издевка. – За мной. Гефест выдаст снаряжение.

– Убивать чудовищ? – горько усмехнулся Геракл и встал. Он чувствовал себя физически обновленным. Усталость отступила, боль ушла, мышцы были полны неведомой ранее энергии. Но сердце по– прежнему было тяжелым, а ум – острым, как бритва, пронзаемый воспоминаниями. Он кивнул Асклепию. – Спасибо… за все.

Лекарь лишь грустно улыбнулся.

– Это дар и проклятие амброзии. Доброго пути, Геракл.

Геракл последовал за Ликом обратно в серебристый коридор. Ясность ума была обоюдоострым мечом. Она давала силу, но и делала боль острее. Искупление через убийство? Он сжал кулак. Браслет отозвался тихим гудением. Он шел, ощущая чужую мощь на запястье по бесконечным, бездушным коридорам звездной тюрьмы, затерянной среди гор смертного мира.

Лик вел его тем же путем, каким они пришли. Серебристые стены, голубые линии, мерцающие как жилы, тихий гул «Олимпа», ставший уже почти привычным фоном. Геракл шел, погруженный в свои мысли, острые и мрачные после амброзии. Образы семьи, сила браслета, холодные глаза Зевса, печальные слова Асклепия – все смешалось в тяжелый, давящий ком. Он почти не замечал путь, пока Лик не остановился у развилки.

– Жди здесь, – бросил страж. – Нужно подтвердить твой пропуск на выход. Не уходи. – Он шагнул в боковой проход и исчез за поворотом.

Геракл остался один. Тишина коридора внезапно стала гнетущей. Стены, казалось, сдвигались, бездушный металл давил на сознание. Он сделал шаг вперед, потом еще один, оглядываясь. Повсюду были одинаковые проходы, одинаковые мерцающие линии. В какую сторону ушел Лик? Он не запомнил. Чувство потерянности, знакомое с детства, охватило его. Он был чужим здесь. Заблудившимся зверем в лабиринте из стали и чуждой силы.

Он шел по воспоминаниям своей недавней прогулки. Коридор расширялся, потолок уходил ввысь. Воздух здесь пахнул иначе – не стерильностью лазарета, а чем– то диким, едким, напоминающим мокрую шерсть. Геракл нахмурился. И вдруг услышал. Сначала смутно, как далекий гром. Потом ближе. Знакомы, глухие и яростные удары. Словно что– то огромное и сильное билось о преграду. И хриплый звук – не рев, а сдавленное, полное безысходности ржание.

Он двинулся на звук, осторожно, прижимаясь к стене.

Коридор вывел его в огромное, полутемное помещение, похожее на ангар или склад. В центре зала стояла клетка с крылатым конем. Он бил копытами по непробиваемому полу клетки, отбиваясь от невидимых стенок, пытался рвануть плечом в прутья, отскакивая с глухим стуком. Его могучая шея была покрыта пеной, ноздри раздувались, выпуская клубы пара в холодный воздух.