Страница 9 из 178
— Ну конечно, — хрипло выдохнул Артём. — Теперь я тут главный медиатор. Спасибо, дед.
Он снова повернулся к зеркалу. Копоть разошлась пятном по стеклу, и теперь отражение выглядело будто смазанный негатив. В центре — его лицо, слишком бледное, вытянутое, как после дежурства. Пламя свечи позади колыхалось, и в отражении за его плечом дрожало что-то ещё.
Он не стал оборачиваться.
— Ты ведь знал, что уйдёшь, — произнёс он, медленно, с паузами. — И знал, кого оставишь.
Зеркало чуть запотело. Это была не влага — неоткуда ей было взяться. Но стекло стало мутным, как дыхание без рта.
— Это теперь не твой дом, — продолжил он, упрямо, с нажимом, будто уговаривал кого-то упрямого внутри себя. — Ты не в списке жильцов. Ни в паспорте, ни в счётчике. Ни в молитвах.
Он почувствовал, как мышцы плеч напряглись. Ему хотелось бросить зеркало, затушить свечи, выругаться и уйти. Просто встать и уйти, как из неудачного спектакля. Но он не двигался. Руки сжимали зеркало, и в пальцах уже выступил пот.
— Ты остался, — сказал он, глядя в мутную глубину. — Не потому что хотел. А потому что не смог проститься как человек. А теперь что? Будешь сидеть тут? Смотреть? Молчать?
Он слышал, как где-то за спиной снова закапало — ровно, размеренно, как в ответ. Тимофей не шевелился.
Артём наклонился чуть ближе к зеркалу. Голос стал ниже, почти интимным.
— Хватит. Это не твоя сцена. Ты вышел. Занавес закрыт. Время на бис закончилось.
Он прищурился. В отражении — лёгкое движение. Как будто копоть внутри шевельнулась. Или ему показалось. Ему всё время казалось. Слишком давно. Слишком часто.
Он усмехнулся.
— Ну конечно. Теперь ещё и зеркало решило поучаствовать. Кто следующий? Радио? Тараканы?
И замолчал. Потому что в комнате стало не по себе от собственного голоса.
Артём стоял в центре комнаты, чуть наклонившись к зеркалу, и всё шло по отработанному сценарию. Свечи. Соль. Голос. Но тут — что-то сдвинулось.
Сначала — мельком, краем глаза — он увидел, как на ковре подпрыгнула крупинка соли. Одна. Невысоко. Словно пол под ней вдохнул. Он моргнул. Перевёл взгляд — и продолжил. Не потому что не заметил. А потому что не хотел замечать.
— Уходи, — сказал он ровно. — Ты уже сказал всё, что мог.
Соль снова дрогнула. Как будто слушала.
— Больше не надо.
Он сделал паузу. На секунду затянуло дыхание. Ноги холодели. Как будто из-под пола поднимался сырой туман, не пар, а что-то плотное, чужое. Воздух стал сладковатым — копоть воняла сиропом, тухлым вареньем, чем-то из детства, что давно должно было исчезнуть, но почему-то вернулось.
Артём вспомнил: бабка, старая комнатка, шепот над чашкой, кошка на шкафу, которой, по словам бабки, «ходил покойник в гости». Он тогда ржал. Ржал до колик. А потом — кошка прыгнула вниз и просто исчезла из виду, хотя дверь была закрыта.
Он посмотрел на пламя. Оно не дрожало — оно стояло столбом, прямым, как гвоздь.
Он сжал челюсть.
— Это просто спектакль. Просто… спектакль, — прошептал он. — Но почему я чувствую, будто меня всерьёз кто-то слушает?
Никто не ответил. Но пол под ним снова щёлкнул. Старое дерево. Или не дерево?
Он выпрямился.
— Всё. Хватит. Завязка, развязка, монолог. Уходи, — сказал он в зеркало. — Ты не нужен. Даже в финале.
Он выдохнул. Громко. И снова — тишина. Та, что остаётся после чужого взгляда.
Пламя свечи качнулось вбок — не от воздуха, не от движения, просто… в ответ. Как будто кто-то посмотрел, и огонь решил: «ладно, я вижу тебя тоже».
Артём почувствовал это не глазами — пальцами. Свеча дрогнула у его ладони, и в этом дрожании была чужая воля. Лёгкая, как след от прикосновения во сне, но реальная.
Он не двинулся. Застыл с руками у колен, с глазами в зеркало, которое снова показывало только его. Никаких теней. Никаких силуэтов. Только он — уставший, злой, с мешками под глазами, как мешки под почтовыми ящиками.
Позади — шорох. Еле слышный. Артём обернулся. Тимофей медленно поднял голову. Двигался, как будто возвращался издалека, с глубины подвала или из другого времени.
Глаза у него были полны чего-то… не страха, не веры. Пустоты.
Он не смотрел на Артёма. Он смотрел на зеркало.
Артём кивнул. Больше себе, чем старику.
— Готово, — сказал он хрипло. — Всё, как надо.
Он встал, чувствуя, как дрожат руки. Не страх. Усталость. Лёгкая, вязкая — как клей от старых перчаток.
— Ничего не бойтесь, — продолжил он, не поднимая глаз. — Он ушёл.
Капель в кухне снова стал слышен. Стук — стук — стук. Свеча треснула, воск чуть плюнул на ладонь. Жёг, но он не отдёрнул руку.
— Ушёл, — повторил он, уже тише. — С концами. Или как у них это называется.
Он усмехнулся, почти беззвучно.
— Ну конечно. Теперь я ещё и провожаю. Без проездного.
Тимофей всё ещё не говорил ни слова. Но воздух в комнате больше не давил. Просто был. Как был всегда. Просто… теперь без того.
Артём стоял у стола, спиной к Тимофею, глядя на свои руки. Те самые, которыми он только что разыграл очередной спектакль — соль, свечи, зеркало. Всё как по инструкции. Всё как надо. Только сейчас пальцы двигались медленно, с залипанием, будто их провели по стеклу, которое не должно было быть тёплым, но было. Он тер их друг о друга, снова и снова, как будто стирал не грязь, а остаток чужого взгляда. Не снятого с кожи — оставленного в ней.
— Или я, или он, — тихо сказал он. — Кто кого отправил обратно — уже неважно, да?
Он усмехнулся. Без радости, без звука. Просто уголком рта. Как человек, который понял: нет, не шутка, но и не смерть.
— Всё по сценарию, — сказал он чуть громче. — Я сделал, как надо. Всё выдал. И соль, и воск, и текст. С оценкой бы сдал. Только... почему, чёрт возьми, я не чувствую, что закончил?
Он снова посмотрел в зеркало. Оно было пустым. Простым. Копчёным. И всё равно — чем-то не тем. Будто оно смотрело на него чуть раньше. Будто оно видело его изнутри.
— Смешно, — пробормотал он. — Я же не верю. Ни в духов, ни в эти ваши… переселения. Ни в зеркала. Ни в послания.
Он ткнул в отражение указательным пальцем.
— Но ощущение — будто что-то посмотрело в меня. Изнутри. Не снаружи. Не за моей спиной. А… в меня.
Он потер шею. Жёстко. С усилием.
— Вот теперь и живи с этим. Воскресенье, мать его, день отдыха, а я тут в квартирах ползаю, как санитар по вызову. И ещё эта ворона, чёрт...
Он посмотрел на дверной проём. За ним было пусто. Тихо. Даже слишком. Ни дыхания, ни голоса, ни звука.
— Ты же ушёл, да? — спросил он в сторону зеркала. — Ушёл?
Молчание.
— Ну и слава богу. Только в следующий раз, пожалуйста, без рук на моём горле и без солью по позвоночнику.