Страница 8 из 178
Глава 3. Соль, зеркало и диплом по театральному искусству
Артём перешёл из кухни в гостиную, щёлкнув выключателем — лампа моргнула, как вежливое «ну ладно», и загорелась тусклым, жёлтым светом, от которого тени отодвинулись, но не ушли. Он шёл медленно, будто ступал по липкой плёнке — не ковру, а воспоминанию о нём. Руки чесались. Пальцы были сухими, но внутри всё зудело, будто он потрогал что-то, что не должен был трогать.
Он остановился у шкафа, где уже сложил свечи, зеркало, соль и старый диктофон. Взял одну свечу, понюхал — пахло прогорклым маслом и дешёвым воском, каким торгуют бабки у церкви.
— Соль. Свечи. Зеркало, — пробормотал он себе под нос. — Голос уверенный, взгляд пустой… старик купится. Как все.
Он чиркнул спичкой. Пламя качнулось и на секунду осветило его лицо — бледное, усталое, с челюстью, сжатой не от решимости, а от зубной боли.
— Только вот… — продолжил он тихо.— Почему я сам теперь слушаю себя, будто в первый раз?
Он поставил свечу, достал вторую. Руки дрожали не от страха — от раздражения. Это должно было быть просто. Быстро. Как в магазине: товар — услуга — оплата — домой. Но что-то внутри тихо лязгало, как залипшая шестерёнка.
Он посмотрел на зеркало. Маленькое, круглое, с копчёной каймой. Простой реквизит. Инструмент. Отражение — всего лишь отражение.
— Ты у меня уже был, — сказал он ему, полушёпотом. — Я тебя не боюсь. Тогда — испугался, да. Но мне шесть лет было. Сейчас не то.
Он достал соль. Насыпал в миску. Насыпал слишком много.
— Больше соли — больше эффекта. Старики любят, когда сыплешь щедро. Значит, серьёзно.
Он поднял голову, посмотрел на дверной проём — Тимофей не двигался, сидел там, в тени. Молча. Словно не ждал, а уже наблюдал.
Артём вернулся к зеркалу. Дотронулся до стекла. Липкость была в голове, не на пальцах, но он всё равно дёрнулся.
— Ну конечно, — хмыкнул он. — Теперь ещё и зеркало заговорило. И ворона в придачу. Бинго.
Он поднёс зеркало к свечке. Копоть начала ползти по краю.
— Александр Павлович, да? — сказал он в воздух. — Не вопрос. Сейчас мы тебя проводим. С музыкой и солью. Сначала шоу, потом всё остальное.
Он сел на корточки. Вытянул диктофон, щёлкнул кнопкой. Пищалка запищала, как комар в ухе.
— Ритуал очищения. Сеанс третий. Клиент — пенсионер. Степень внушаемости — высокая. Состояние — не критично. Подозрение на вину, а не на явления.
Пауза. Он выдохнул. Глубоко. Почти с хрипом.
— А если не внушаемость? — пробормотал он. — А если действительно что-то...?
Он замолчал. Посмотрел на свечу. Пламя качнулось. Он пожал плечами.
— Ну и чёрт с ним. Главное — сыграть. Пока верят — ты кто угодно.
В гостиной было холоднее, чем должно. Не зимний холод, не сквозняк, а тот, что остаётся в квартирах, где давно не жили — стоялый, как вода в стакане у изголовья мёртвого. Воздух вязал горло пылью. Ковёр под ногами пах плесенью и старой жизнью. Свечи, те самые, в масле и ладанном душке, воняли ещё хуже — прогоркло, как масло в банке, которую не открывали с прошлого поста.
Артём поставил ещё одну свечу. Пламя дернулось. Никакого сквозняка. Просто... что-то.
Где-то за стеной — «кап». Тихий, обиженный. Как будто кран обижался, что его игнорируют.
Он тихо вздохнул.
— Ну, Александр Павлович, — произнёс, глядя в пол. — Если вы тут — выслушайте.
Молчание. Ни шороха, ни хруста.
— Пора отпускать, — продолжил он чуть громче. — Вы уже ничего не решаете.
Шкаф скрипнул за спиной. Не сильно. Не зловеще. Просто как будто ему тяжело дышать.
— И да, — добавил Артём, сухо, почти с ухмылкой. — Если вы надеялись, что вас тут боятся — не на того нарвались.
Пауза. Тишина снова залила комнату.
Он перевёл взгляд на зеркало.
— Угу. Вот ты и снова, родной. Отражай, что хочешь, только не меня сзади — договорились?
Из кухни донёсся вздох. Не шум — вдох-выдох, как будто кто-то только что поднялся по лестнице и встал за дверью. Он не обернулся.
— Всё равно не выйду. Я тут занят. Ритуал, между прочим. Уважаемый человек помер. Надо попрощаться.
Пламя снова качнулось.
— Ну вот. Вот и работаем. А вы, Александр Павлович, ведите себя прилично. Иначе… — он оглянулся на дверь. — Иначе я солью вас по старой схеме. Через водопровод и микроволновку.
Он присел, поставил зеркальце перед собой, взял щепотку соли.
— Давайте, давайте. Кто первый — тот в чёрном списке. Остальные — в очереди.
И замолчал. Потому что казалось, что теперь слушают его. И не только старик в кресле.
Запах пошёл неожиданно острый — как если бы кто-то сжёг бумагу, пропитанную аптекой. Копчёное зеркало дало гарь. Соль, высыпанная на ковёр, потянула химией, как будто кто-то пролил йод в закрытой кладовке. Артём поморщился.
— Ну вот, начинается, — пробормотал он. — Ещё чуть-чуть — и тут будет пахнуть, как в отделении хирургии. Только без бинтов.
Он встал на колено, вытянул руку к зеркалу, наблюдая, как сажа ползёт по стеклу, будто изнутри. Свечи дрожали. Не пламя — основание. Будто кто-то дышал не снаружи, а под столом, внизу. Тени прыгали по стенам, а воздух становился плотнее, как будто Артём оказался в банке, наполненной мукой и чужими ожиданиями.
Он сглотнул. Горло щипало.
— Всё, хватит, — сказал он вслух, глядя в зеркало. — Не на смех, не на страх. По делу.
Свечи снова качнулись. Он не стал оборачиваться. Просто продолжил.
— Дух Александр Павлович, — произнёс ровно, устало. — Отпусти живых.
Пауза. Тишина.
Он не сбился, не запнулся. Но в голосе появилась едва уловимая хрипотца. Комната слушала. Даже пыль на подоконнике затаилась.
— Они тебя не держат. Это ты держишься, — сказал он тише. — Хватит уже. Хватка ослабла. Ты не ключ. Ты замок. Пустой.
Он посмотрел в зеркало. Там был только он. Но угол зеркала как будто помнил другое лицо.
— Ты не дома. Тебя никто не звал. Это уже не твой воздух.
Он выпрямился.
— Хочешь что-то сказать — говори. Молчишь — значит, соглашаешься.
Тишина была такая, что Артём услышал, как в коридоре лампочка потрескивает в патроне.
— Тогда с миром. Или как получится. Но не здесь. Не с этим дедом. Не в этой вонючей хрущёвке с солью на ковре и вороном во сне.
Он взял зеркало двумя руками.
— Последний раз, — сказал он твёрдо. — Последний раз, слышишь?
Пауза. Молчание. И где-то в глубине квартиры — звенящая пустота, будто кто-то внутри неё отступил на шаг.
Артём скользнул взглядом в сторону — Тимофей сидел неподвижно, как выцветшая икона, сгорбившись, голову склонил, губы чуть шевелились, будто шептал что-то не вслух, а вовнутрь. Молился? Или просто пытался не дышать, чтобы не спугнуть момент?