Страница 1 из 178
Часть 1. Он снова на экране, и это не повтор. Глава 1. По объявлению — с того света
На остановке воняло тремя сортами жизни: собачьей мочой, вчерашним шаурмячным жиром и чем-то третьим — тёплым, сладковатым, вроде пролитого кефира с душком. Артём стоял, вжав руки в карманы, дышал ртом. Марта — его ворона — сидела на козырьке ларька, вся облепленная дождём, как поролоновая мочалка. Глядела молча. Каркать не спешила. Странно. Обычно опережала события: закаркала — значит, клиент уже на проводе. Сегодня — тишина. Как в морге.
Маршрутка приехала на минуту позже, но с ощущением, будто опоздала на неделю. Артём залез внутрь, треснувшей пяткой наступив в чью-то чёрную лужу на резиновом коврике. Водитель с лицом как у гипсового Будды не глядел на пассажиров — только жевал сухарик с металлическим хрустом. В салоне воняло чужими крошками, прогретым пластиком и влажными носками. В динамике на потолке крякал глухой шансон, словно пел его человек, которого держали за волосы над ванной.
Артём сел у окна и тут же пожалел: от стекла тянуло ледяным жиром. За окном капал дождь. Не лил — именно капал, как из старой крана в ванной у бывшей. Кап… Кап… Кап… И каждый раз — на нервы. Он достал телефон, пролистал расписание клиентов: «Прокопьев Тимофей Антонович. Пенсионер. Жалуется на духа в телевизоре. Тестя. Умершего».
— Ну вот и пятничный спецвыпуск, — пробормотал он себе под нос. — «Дом-2» для мёртвых.
Он представил: старик сидит в фуфайке, глазеет на экран, а там силуэт с другого света кивает, мол, молоко купи. Артём усмехнулся, но как-то беззвучно, по инерции. Щёки болели от усталости. Два предыдущих дела вымотали. Сначала бабка с икотой — уверяла, что каждое «ик» — это зов из могилы. Потом бухгалтер, который запирал «ауру» в сейф вместе с документами. Пришлось полчаса держать ладони над металлическим ящиком, бормоча, что «чакры запаялись».
Теперь — телевизор.
Он знал, чем это закончится: выключенный экран, мокрые глаза старика и банка солёных груздей в качестве гонорара. И всё бы ничего, если бы не эта мелкая, противная дрожь внутри. Не страх — а как зуд. Как будто по внутренним органам ползал таракан, цепляясь за слизистую.
Автобус дёрнулся. Артём врезался плечом в стекло. Мимо проехала церковь — старая, облезлая, с крестом, который выглядел так, будто его вырезали ножницами из картона и приклеили соплями. Из окна второго этажа выглянул мужик с лицом, перекошенным в нечеловеческом зевке — как будто рот пытался сожрать сам себя.
— Красота, — сказал Артём себе под нос. — Как раз для встречи с покойником.
Телефон в кармане завибрировал. Он достал его, не глядя: новое сообщение от клиента: «Я вас жду. Он уже рядом».
— Ну конечно, — хмыкнул он. — Теперь ещё и тесть — телепат.
Он вышел на нужной остановке, распугав ворон, которые не сидели, а как будто поджидали его вдоль крыши. Дождь теперь был как иголки — колкий, ледяной, злой. Он поправил воротник и пошёл вдоль облезлого фасада. Подъезд был открыт. Внутри пахло перегаром, цементом и мышами. В углу сидел человек с лицом, которого не было — просто чёрная пустота между ушами. Спал, наверное. Или ждал кого-то.
Подъезд встретил его как старая больница — сыро, глухо, с привкусом заплесневелых бумажных карточек. Стены в пятнах — будто кто-то пытался стирать с них воспоминания тряпкой. Пол липкий, ступени скользкие, перила холодные, как рука мертвеца из ванны.
Где-то наверху прокашлялся сосед — долгим, хриплым, как будто внутри у него целый птичник и каждая птица хочет наружу. Артём остановился, прислушался. Снова — кап… кап… кап… Где-то за батареей протекала труба, и вода стекала с металлическим звуком, как будто кто-то грыз ложкой череп.
Он выругался сквозь зубы, достал из кармана смятый листок с адресом и сверился с дверями. Пятый этаж. Третья слева. Да, всё верно. Дверь с облупленным номером, на котором когда-то было «54», а теперь только обгорелая «5» и тень от второй цифры.
Он замер на секунду. За дверью было… пусто. Даже не тишина, а именно пустота. Та, что бывает в квартирах, где давно никто не живёт, но кто-то всё ещё смотрит изнутри.
— Ну здравствуй, Тимофей Антонович, — пробормотал он себе под нос. — Сейчас тебе будет и кадило, и Малахов в одном флаконе.
Он поднял палец к звонку, но не нажал сразу. Посмотрел на него — как на жучка. Тот был облеплен чем-то чёрным, будто смолой. Всё здесь будто прилипло к чему-то невидимому — и оторваться не могло.
Снизу вдруг скрипнуло. Кто-то заходил в подъезд. Или выходил. Он не стал оборачиваться. Только вдохнул поглубже. Запах был всё тот же: варёная капуста, табак и слабый привкус серы. Будто кто-то курил спички.
— Не пугайся, старичок. Я тебя не съем, — сказал Артём и нажал кнопку звонка.
Звук был короткий, как выстрел. За дверью — шорох, потом хлопок. Он подумал, что это, наверное, ворона села на подоконник. Вечно она чувствует что-то раньше него. Может, уже и каркнула — он просто не услышал.
В глазке двери — движение. Как будто глаз смотрел в ответ. Артём не пошевелился. Внутри — покалывало. Не от страха. От злости. На себя. На город. На капусту. На всё.
И тогда дверь медленно открылась. Без скрипа. Без щелчка. Просто — впустила. Как будто ждала.
Артём шагнул вперёд. Сзади хлопнула входная дверь. Наверху снова кашлянули. И он вошёл.
Дверь распахнулась наполовину — и будто потянула воздух за собой. Холодный, маслянистый, с оттенком соли, прогорклого табака и чем-то ещё… чем-то острым, металлическим, как запах монет после дождя. Или сгоревшей фольги. Или… серы. Артём закашлялся в себя, не выдыхая. В горле защипало, как от сигареты на голодный желудок. Плечи сами сжались, и он, не думая, сделал шаг внутрь. Пол под подошвами вздохнул.
На секунду показалось, что он зашёл не в квартиру, а в воду. Воздух был густой, будто его забыли проветривать с девяностых. Он обволакивал, прилипал к коже, цеплялся к ресницам. Шторы не шевелились — даже при открытом окне. Если оно вообще было.
Тимофей стоял в коридоре, в засаленном вельветовом жилете и носках по щиколотку. Волосы, жидкие, слипшиеся, лежали на лбу, как мокрая ткань. Глаза — блеклые, но не мутные. Слишком ясные. Не старческие. Живые.
— Вы… по объявлению? — голос был слабым, но не дрожащим. Как будто репетировал.
Артём сглотнул. Горло скрипнуло.
— Я тот, кто чистит, — сказал он и усмехнулся криво. — Пустите в кадр, оператор.
Слова повисли в воздухе, как пар. Медленно растворились. Тимофей чуть качнул подбородком и развернулся, исчезая в темноту коридора. Шаги — беззвучные. Как будто тапки касались не пола, а старого картона.
Артём сделал ещё один шаг — и понял, что звук капели за спиной исчез. Не стих. Пропал. Будто его выключили. Мир стал ватным, как если бы он надел шапку, закрывающую уши. Или вошёл в больничную палату ночью, когда даже приборы стесняются пищать.
Он глубже втянул воздух — и пожалел. Теперь пахло чем-то ещё: пластиком, который чуть поджарили. И под этим — едва уловимый душок пыли от старых фотоальбомов. Такой бывает в квартирах, где никто не трогал шкафы с прошлого века.
На тумбочке рядом с дверью — фарфоровая пепельница в виде открытого рта. Полная до краёв. Как будто кто-то выкурил в неё всё, что хотел сказать.