Страница 2 из 178
Артём сжал челюсть. Хотел уже достать телефон — хотя бы посветить, — но не стал. Под левой лопаткой зудело. Интуиция или гастрит — разницы не было.
— Ну поехали, — шепнул он. — Камера, мотор, загробный продакшн.
И шагнул дальше. Вовнутрь. К запаху. К экрану. К тому, кто кивает.
Комната встретила его глухим щелчком — будто воздух сомкнулся за спиной. Воняло старой пылью, табаком и чем-то влажным. Не сыростью, а именно влажностью — такой, какая бывает в теле, оставленном на кухне слишком долго. Артём ощутил, как к пальцам прилипает что-то липкое — вроде ничего не трогал, а уже хочется вытереть руки о джинсы. Не стал. Вид будет не тот.
В углу, как мебельная реликвия, стоял телевизор. Тяжёлый, пузатый, с деревянными боковинами, которые теперь блестели, как гроб, политый маслом. Он был выключен. Без звука. Без сигнала. Но экран смотрел. Как зеркало в комнате, где некому отражаться.
Тимофей устроился на табуретке сбоку, как в церкви — не напротив, а чуть косо, будто боялся встретиться взглядом с кем-то невидимым. Его глаза метались, но не поднимались — только скашивались на экран. Упрямо. Почти влюблённо. Как у человека, который ждёт чего-то неизбежного. Не хорошего — просто уже понятного.
Артём подошёл ближе. Телевизор будто дышал. Не издавал звуков, но стекло на его лице — да, именно лице — потело изнутри. Или казалось. Он наклонился, склонил голову, пригляделся.
И увидел себя.
На долю секунды — себя. В плаще, каком-то старом, сером. С поднятым воротником. И с вороной на плече. Марта? Может быть. Или нет. Моргнул — и всё исчезло. Только собственное, искажённое отражение, с перекошенным носом и тяжёлыми веками. Но отражения… не совпадали с его движениями.
Он выдохнул через нос.
— Электричество точно отключено? — спросил он, тихо, будто боился разбудить прибор.
Тимофей не смотрел на него. Только на экран.
— Да он не по розетке включается, — отозвался старик. — Он по памяти.
Тон у него был ровный. Не пугающий и не испуганный. Скорее — как у человека, который рассказывает, как пользоваться самоваром. Просто инструкция.
Артём сжал пальцы в кулак. Захотелось — до хруста — вытереть руки. Будто по ним пробежали муравьи с мокрыми лапками. Захотелось в душ. Захотелось отсюда.
Телевизор молчал. Но не был пустым.
Он ощутил, как жар поднимается к затылку — знакомый, противный жар, как будто кожа чует, что в комнате стало на один взгляд больше.
— Ну конечно, — пробормотал Артём. — Теперь ещё и телевизоры с характером пошли. Осталось только, чтобы чайник мне пожаловался на депрессию.
Марта за окном каркнула. Как щелчок. Как метка. Как таймер, который кто-то невидимый поставил.
Артём вздрогнул. Не от страха. От раздражения. Потому что всё это было — уже привычно. Как гул холодильника по ночам. Как лампа, щёлкающая, когда погаснет. Как лифт, который всегда — всегда — открывает двери не там, где ты просил.
В комнате было душно так, будто воздух давно умер, но никто не заметил. Он не шевелился. Он обволакивал. Оседал на плечах, лез под ногти. Где-то в стене тикали старые часы — не в ритм, не по времени, просто тик… пауза… тик… как сердце на последнем издыхании.
Артём стоял перед телевизором, чувствуя, как затылок под кожей становится влажным. Лёгкий туман перед глазами — не от страха, от усталости. Он давно не спал толком. Позавчера его облила святой водой бабка, вчера пытался выгнать домового из ящика для обуви. Сегодня — телевизор.
И вот оно — щёлк. Внутри что-то сработало. Тимофей заговорил:
— Он вчера кивнул. Я понял — пора.
Голос был ровный, почти будничный. Как будто рассказывал, что суп пересолил. Или с утра почта пришла.
Артём не сразу понял, что случилось. Просто вдруг — тишина стала другой. Нельзя было сказать, что стало тише. Просто всё остальное… ушло. Как будто кто-то нажал на кнопку «МUTE» у мира, а звук остался только внутри черепа.
Он слышал собственное дыхание. Свои пальцы, двигающиеся в кармане. Кровь — как бензин по трубке. Уши заложило, будто кто-то медленно, с наслаждением, влил в них воск. Он сглотнул — щёлкнуло. И тут же — резкий запах: пыль сгоревшей микросхемы, старая изоляция, прогретая детская мебель.
Флеш. В голове.
Он — мелкий, сидит у бабки на ковре. Телевизор — чёрно-белый, с круглой ручкой громкости. Шипит. Показывает «Лебединое озеро» в помехах. Бабка шепчет: «Не трогай — он обидится». Кто «он» — не уточняла. И вот тогда… он тоже увидел — на секунду — не лицо, не человека. Присутствие. Просто… отражение чего-то, чего не было в комнате.
Он вынырнул из воспоминания резко, как будто током ударило. Губы сухие. Язык — деревянный. И в этот момент телевизор щёлкнул. Не включился. Просто дал понять, что он тут.
Тимофей не двинулся. Смотрел на экран так, как смотрят на последний автобус. Как на жену в гробу. Как на что-то, с чем уже не поспоришь.
Артём не верил. Конечно, нет. Но тело — тело вело себя иначе. Спина горела, как будто на ней лежало что-то. Кожа под рубашкой липла, как если бы он побывал под дождём, хотя знал — не был. Он хотел вытереть лоб, но не стал — боялся, что на ладони останется что-то лишнее.
— Хорошо, — сказал он, хрипло. — Мы его выгоним. Но вы… не вмешивайтесь.
Он посмотрел на старика. Тот не моргнул.
— Он может… среагировать.
Слова повисли, как дым от дешёвых свечей. Никуда не исчезали. Просто оставались. И в углу, в отражении экрана, Артём снова увидел силуэт. Себя. В детстве. С вороном на руке.
Он моргнул. Отражение исчезло.
Он не стал ничего говорить. Потому что знал: если начнёт — начнёт срываться. А шоу только начинается.
Тимофей кивнул. Без слов. Без усилия. Как будто вся сцена уже была — не раз — и он просто сыграл положенную реплику. Он медленно, с тихим стоном пружин, опустился в продавленное кресло у стены. Уселся прямо, не откинувшись — как на похоронах, как на суде, как в очереди за бесплатным сахаром. Глаза — на экран. Ни разу не моргнул. Ни разу не глянул на Артёма.
Телевизор стоял тихо. Молча. Стекло было мутным, как холодец. В нём не отражался ни Артём, ни свет лампы. Только комната, только стены. Только ожидание.
В прихожей щёлкнуло. Лампочка мигнула — раз, коротко, нервно. И загорелась снова. Свет был жёлтым, болезненным, как цвет лица у тех, кто спит с открытым ртом и просыпается оттого, что в комнату вошёл кто-то чужой.
Артём почувствовал, как напряглась шея. Позвоночник стал жёстким, как палка от швабры, засунутая под кожу. В груди колотилось не сердце — привычка. Профессиональная.
«Держи лицо, даже если под тобой земля шевелится».
Он облизал губы. Сухо. Солёно.
— Выходить не надо, — сказал он. Голос вышел ровным. Даже чуть ленивым, как у телеведущего перед рекламой.
— Даже если он заговорит, — добавил он, чуть тише. — Лучше… притворитесь спящим.
Тимофей не ответил. Даже не кивнул. Только дыхание стало слышнее — как будто его не было, а теперь появилось. Тяжёлое. Скрипящее. Как у человека, которому нечем дышать, но он уже не жалуется.