Страница 7 из 178
Он смотрел на чайник, тот самый, с тусклым пузом и каплями известкового налёта. Его отражение снова искажалось в нём — нос длиннее, глаза провалены, лицо усталое. Как после недосыпа, похмелья и ритуала, проведённого в маршрутке между остановками.
За столом Тимофей не двигался. Он просто сидел. Его не было видно — только край плеча, только пустая чашка. Воздух был неподвижным. Даже вода в кране, кажется, замолчала. Ни шороха, ни вздоха. Только тик… тик… из соседней комнаты.
Артём вернулся мысленно к экрану. К изображению. Там был он. В детстве. Он узнал себя — по складкам на щеке, по чёлке, по воронёному силуэту в руках. Фото, которого не существует. Или он просто не помнил. Может, придумал. Может, кто-то подсунул воспоминание — аккуратно, между мыслей о еде и деньгах.
— Просто старик, — сказал он себе, шепотом. — Виноватый мужик. С такими я работал. Они не видят призраков — они видят себя. В прошлом. В том, чего не сказали. В том, чего не успели.
Он не сел. Не пошёл в коридор. Остался стоять. Как будто сам не знал, что делает в этой кухне.
Он снова тёр пальцы.
Экран отражает только то, что есть внутри.
Он хотел в это верить. Очень. Потому что если не так — то что, чёрт возьми, он там увидел?
Почему именно он? Почему не соседи, не прохожий, не медсестра из поликлиники, у которой всегда руки как лёд и глаза как будто всё уже знают?
Артём глубоко вдохнул. Воздух был тёплым. Пах травой, старым жиром и чем-то кислым. Он чувствовал, как этот запах въедается в волосы, в пальцы, в язык.
Он посмотрел в сторону двери. Та была приоткрыта. За ней — коридор. Туда никто не выходил. Никто не входил. Но оттуда веяло… тишиной. Такой, в которой могло бы что-то произойти.
Он не пошёл туда. Остался.
— Просто я тоже устал, — сказал он.
Тихо. Для себя.
Голос прозвучал глухо. Как будто кухонные стены не приняли звук, а проглотили.
Он закрыл блокнот. Положил в карман. И остался стоять. Пока ещё можно было просто стоять. Не видеть. Не слышать. Просто — быть.
На столе осталась чашка. Светлая, с трещиной под ободком, в которой медленно таял кусок сахара. Он не растворялся — утопал, будто сдавался. Чай в ней был тёмным, почти чёрным. Поверхность слегка дрожала, как кожа, когда по ней проходит сквозняк. И рядом — отпечаток пальца на фарфоре. Тимофей держал крепко. Как будто боялся, что чашка — это последнее, за что он может держаться, пока говорит.
Артём стоял, не торопясь. Глаза цеплялись за мелочи. Не потому, что интересно — потому что что-то не отпускало.
Он поднял взгляд — и заметил на стене фотографию. Чёрно-белая, в тусклой рамке. Два мужчины: Тимофей, моложе лет на тридцать, и кто-то рядом — плотный, в пиджаке, с рукой на его плече. Позы — родственные. Лица — нет. У второго лицо было размыто, стёрто. Будто кто-то водил пальцем по фотобумаге, пока не остался только намёк на черты. Или как если бы фото отпечатали с негатива, где этого лица не было с самого начала.
Артём подался ближе. Вгляделся. Нет, не блик. Не пыль. Там правда не было лица.
Он снова посмотрел на Тимофея — тот сидел, как сдулся. Как старый матрас, из которого вышел воздух. Молча. И вдруг понял: он так и не сказал, как звали умершего. Ни имени. Ни отчества. Только — “тесть”. Только — “он”.
Внутри что-то коротко дёрнулось. Не страх. Непокой. Как будто в разговоре пропущен важный слог, и теперь всё звучит с фальшью. Как будто недосказанное не просто тянет за собой — а оставляет пустоту, в которую может влезть всё, что угодно.
Он машинально повернул голову к чайнику. Тот стоял в углу плиты, запотевший, с каплей воды на носике. И в его округлом боку снова мелькнул вензель.
Чёрный, с изгибами. Знакомый. Тот, что он видел в телевизоре. Или во сне. Или… раньше. На что-то похож. Но вспомнить — не получалось. Он посмотрел — и не моргнул.
Просто отметил. Просто принял. Как и всё в этой квартире.
Он сглотнул.
— Ну вот и знак на память, — подумал он. — Как всегда.
В голове всё стихло. Как будто разговор закончился, и теперь — только послевкусие. Из кухни пахло чабрецом, старыми шторами и чем-то ещё. Будничным. Но неправильным.