Страница 6 из 178
Артём слегка подался вперёд, положил руку на стол. Движение было намеренно мягким — без резких жестов, без звука. Как на допросе, когда не хочешь спугнуть подозреваемого. Внутри — наоборот: всё зудело. Хотелось встряхнуть этого молчаливого старика, выдернуть из него информацию клещами и уйти, чёрт бы его побрал, обратно в нормальную жизнь. Где духов нет. Где телевизоры просто выключаются. Где ворона не смотрит в тебя, как налоговый инспектор.
Он поймал себя на том, что пытается поймать взгляд Тимофея. Напрасно. Тот упорно смотрел куда-то вбок, на свои дрожащие пальцы, на крошку хлеба у края стола, на безликую трещину в кафеле.
— Когда вы впервые увидели… это? — спросил Артём. Голос вышел глухой, как если бы его прокрутили через старый динамик.
Тимофей вздохнул. Не глубоко — как будто выдохнул не воздух, а долю жизни. Голос у него был ровный, без окраски, как у диктора с телетайпа:
— Сначала просто блестел экран. Потом — силуэт. Сидит. Иногда… — пауза, как будто его чуть качнуло — …как будто кивает.
Артём посмотрел на чайник, не думая. И замер.
На округлой боковой поверхности блестело его отражение. Искажённое, кривое — лицо в растянутой жести. Как в гнутом зеркале, как в воде, которую испугали. Глаза — провалами. Лоб — как у старика. Брови скошены вниз. Усталое, злое лицо. Но не его. Почти. Почти не его.
Он моргнул. Убрал взгляд. Пальцы напряглись. Нога дёрнулась под столом — хотел встать. Уйти. Выйти на лестничную клетку, вдохнуть сырого воздуха, услышать, как кто-то орёт по телефону, как плачет чужой ребёнок, как падает мусоропровод. Живые звуки. Настоящие. Без этой вязкой, душной, затхлой тревоги, которая лезла в нос, в уши, под ногти.
Но он остался. Сидел. Смотрел, как Тимофей ковыряет ногтем трещину на краю стола.
— Он… — сказал Артём, медленно, с усилием. — Он что-то говорит?
Тимофей покачал головой. Плавно. Как будто знал этот вопрос заранее.
— Нет. Смотрит. Иногда — как будто на меня. Иногда — мимо. Как будто… знает, что я его не слышу.
Артём кивнул. Улыбнулся. Неуверенно. Сухо. Не потому что было весело. Просто потому, что в какой-то момент стало уже всё равно.
— Ну конечно, — сказал он себе под нос. — Теперь ещё и телевизор с претензиями. Чего уж там.
Тимофей снова посмотрел в сторону — мимо, как будто там, за стеной, в трещине штукатурки, прятался кто-то третий, кто слушал вместе с ними.
— Он умер прямо там, — сказал он, почти шёпотом, глядя на диван, как на свежую могилу. — На том диване… и ведь я тогда промолчал.
Фраза провалилась в кухню, как капля в старую эмаль: не всплеска, не звука, только ржавое пятно внутри.
Артёма ударило этим тихим голосом — неожиданно. Как плотно сбитым мешком в грудь. Мгновенно стало тяжело дышать. Воздух будто сгущался, медленно наливался вокруг него. Не как пар в бане — нет, хуже. Как будто кислород тут переработанный, не из атмосферы, а из чужих лёгких. Старых. С мокротой и страхами.
Он опёрся локтями на стол. Стол на мгновение покачнулся, поскрипывая, как будто сопротивлялся.
И тут же — воспоминание.
Бабкина комната. Мелкий Артём, босиком на ковре, глаза щурит в телевизор. Экран шипит — белая метель, звука нет, но в ней что-то движется. Силуэт. Сидит, как будто с той стороны, тоже на диване. Бабка говорит: «Не переключай, пусть досмотрит». А он боится, но не спрашивает — кого? Кто досматривает?
Сцена прошла, как больная судорога по затылку.
Артём выдохнул. Пальцы стиснули ручку в кармане — так, что та хрустнула.
— Вот чёрт, — подумал он. — Опять. Опять виноватые старики. Опять не духи, а долги. Не потустороннее — бытовое. Просто никто никому ничего не сказал. Просто слова не сказались.
Он поднял взгляд. Медленно, будто ныряя через холодную воду.
Тимофей сидел неподвижно, руки на коленях, взгляд в пол. Было ощущение, что он здесь — только наполовину. Вторая часть всё ещё там, на диване. В прошлом. Виноватая. Упрямая. Молчаливая.
Артём вытер ладонь о джинсы. Пот выступил между лопатками. В квартире было душно, как в маршрутке летом, где не открывается окно.
Он наклонился вперёд. И, на удивление самому себе, почти искренне произнёс:
— Значит… вы хотите попросить у него прощения? Или… — он сделал паузу, глядя в лицо Тимофея. — Простить его?
Внутри было пусто. Ни злости, ни жалости. Просто надо было это сказать. Чтобы хоть кто-то начал. Хоть кто-то сказал.
Тимофей не ответил. Но пальцы у него дрогнули. А в кране снова капнула вода — медленно, громко. Как будто кто-то поставил точку.
Тимофей выдохнул — долго, в себя, будто в чай, и только потом кивнул. Молча. Маленький, слабый кивок, как у человека, у которого больше нет ни сил, ни желания спорить с чем бы то ни было — даже с собственной виной. Он смотрел в чашку, как будто там было зеркало. Или колодец. Или дыра в полу, в которую можно сбросить всё — имя, воспоминания, обиды, несказанное.
Артём наблюдал за ним, не двигаясь. В висках стучало. Стук был неровный, как барабанщик, потерявший ритм — и терпение.
В этот момент ложка выпала у Тимофея из пальцев и упала на пол. Не громко. Но очень не к месту. Металл ударил в кафель, и звук будто пробил кухню насквозь. Как финальный аккорд на похоронах, где никто не решался хлопнуть крышкой гроба.
А потом — тишина. Пустая.
Воздух стал легче. Не чище, не свежей — нет. Просто менее липким. Как будто кто-то выключил магнит под потолком, и пыль, что висела в воздухе, разом осела на шкафы, пол и уши.
Артём откинулся на спинку стула. Спина хрустнула. Привычно. Почти с облегчением. Внутри — что-то отлегло. Не полностью, но… достаточно.
Это было обычное дело. Самое обычное. Снова старик. Снова вина. Снова телевизор, который ни при чём. Просто отражает. Просто показывает то, что не успели сказать. Всё, как всегда.
Но где-то под рёбрами осталась неприятная вязкость. Как если бы выпил старый компот, не глядя — и на дне оказался костлявый червяк.
Он наклонился, поднял ложку. Протёр салфеткой, положил рядом с чашкой.
— Хорошо, — сказал он тихо. — Тогда просто доверяйте мне.
Он посмотрел в глаза Тимофею.
— Главное… ни во что не вмешивайтесь.
Тимофей снова кивнул. Едва заметно. Как будто его уже не было.
В соседней комнате щёлкнул холодильник. На секунду дрогнула лампа под потолком. Всё становилось обычным. Обычным настолько, что хотелось вылезти из этой обыденности через форточку.
Артём встал. Медленно. Спина снова хрустнула. Внутри закипало раздражение. Не на Тимофея. Не на квартиру. Даже не на то, что он это всё делает. А на то, что даже после такого всё выглядело как рутина. Как будто в этом и была его работа.
И, может быть, так оно и было.
Артём стоял у кухонного шкафа и медленно тер пальцы. Подушечки указательного и большого — круг за кругом, будто пытался стереть что-то невидимое. Ощущение от стекла телевизора не уходило. Было в нём что-то неправильное — не в факте включения, не в силуэте… а в том, как оно касалось кожи. Будто не отражение, а прикосновение.