Страница 5 из 178
Глава 2. Чай с привидением и чувством вины
Кухня была будто вырезана из старой передачи о советском быте и заброшена сюда без всякого предупреждения. Тонкие занавески с цветочками в пыли, лампа с пятнами от мух, линолеум, местами вздутый, местами откровенно гниющий. Пахло травами, кислой капустой и временем. Старым, несвежим временем, которое тут не шло, а кисло.
Артём прошёл внутрь, не торопясь садиться. Рука задела дверцу буфета — та дрогнула, жалобно скрипнула, будто у неё артрит. Он бросил взгляд на стол: две чашки, одна уже с налитым чаем, другая пустая, с полоской пыли по краю. Ложка торчала из сахарницы, как термометр в больном.
Пальцы зудели. Не кожа — а именно пальцы, изнутри. Воспоминание о холодном стекле телевизора, об отпечатке изнутри — не проходило. Как заноза в нервной системе. Он провёл рукой по штанам, с усилием, будто хотел стереть не грязь, а прикосновение.
— Ну конечно, — пробормотал он, глядя на пятна на потолке, — теперь ещё и ворона заговорила. Чего уж там.
Он сел. Стул скрипнул так, будто сам был против. Спина затекла, голова ныла, желудок требовал кофе и покоя, а вместо этого — очередной чай с травами от пенсионера с галлюцинациями. А может, и не с галлюцинациями — в этом мире уже сложно было понять, где сдвиг, а где просто жизнь.
Он потянулся за блокнотом, достал ручку, щёлкнул — слишком громко. Звук резанул по нервам. Тимофей, как ни странно, не вздрогнул. Стоял у плиты, копошился с чайником, будто проводил ритуал, требующий не менее трёх ступеней и ни одного зрителя.
Артём смотрел на его спину и ждал. Внутри всё вибрировало: не от страха — от раздражения. Всё в этой квартире было не так: свет тусклый, запахи липкие, пространство какое-то неуместное. Как будто находился не у клиента, а в забытой копии себя, склеенной из детских воспоминаний, где вместо игрушек — отцовская сигарета, старая ворона и ощущение, что экран смотрит.
Он моргнул.
Всплыло фото. Себя. Мелкий. Комбинезон, мятая кепка, в руках птица. Он не помнил, чтобы её держал. Но фото — было. Или нет? Может, снилось? Может, телевизор — тоже видел его сон?
— Дед, говори быстрее, — сказал он себе под нос. — Мне ещё домой ехать и думать, как забыть твой экран с отпечатками…
Тимофей повернулся. В руках — чайник, обмотанный полотенцем. В глазах — пустота и вежливость, как у старого продавца: без интереса, но с уважением к чужим деньгам.
Артём положил блокнот на колени. Пальцы снова зачесались. Он не почесал. Просто записал дату. И добавил:
Клиент: Прокопьев. Жалоба: дух в телевизоре. Состояние: хроническое.
Диагноз — пока в процессе. Но подозреваю — всё по расписанию.
Чайник поставлен на подставку с таким звуком, будто ставили не металл, а чугунный череп. Стол скрипнул, как будто вздохнул. Воздух в кухне стоял, как застоявшийся кисель. Тепло не обволакивало — оно давило. Висело между потолком и плечами, как мокрая шаль из пыли и чабреца. Пахло травой, забытой в аптечке с 1996-го, и хлебом, который хранили слишком долго и слишком неправильно.
Артём сидел напротив Тимофея, стараясь не касаться стола локтями. Поверхность была липкой — не от грязи, от времени. Как будто дерево пропиталось чем-то живым и недовольным. В соседней комнате тикали часы. Мерно, нервно, будто в ритме чужого сердца. Из крана капала вода. Не каплями — упрёками. Каждая — как слово, сказанное не к месту: плик... плик... плик…
На лице — всё та же маска: вежливый интерес, лёгкая тревога, профессиональный склад бровей. Внутри — каша. Усталость, раздражение, ощущение, будто на спине кто-то сидит, невидимый и тяжёлый, и дышит в затылок тухлым телевизионным светом.
Тимофей опустился на табурет у плиты. Осторожно, как будто мог развалиться. На нём — старый вязаный жилет, пятнистый, будто он сушил на нём борщ. В руках — чашка. Он держал её обеими ладонями, словно это не чай, а лампа с джинном.
Артём выдохнул — медленно, как человек, который только что проглотил новость, что у него в квартире поселился таракан с дипломом психолога.
— Ну что, Тимофей Антонович, — сказал он, прищурившись. — Давайте всё по порядку…
Тимофей кивнул. Не поднимая глаз.
Артём услышал, как в дальнем углу кухни, у холодильника, тихо клацнул пластик. Будто кто-то там пошевелился. Он не посмотрел. Уже не реагировал на такие штуки. Вчера лифт довёз его на третий вместо четвёртого — и ничего, дошёл пешком. Сегодня ворона стучала по стеклу в ритме тревоги. Сейчас вот — шорохи.
Подумаешь. Очередной вторник.
— Только честно, — добавил он. — Без мистики. Я в неё не верю. Я её… продаю. Это разные вещи.
Уголок рта дёрнулся. Сам не понял — от иронии или от лёгкого страха. Тени под столом выглядели не так, как надо. Но стол — старый. Лампа — дрожит. Глаза — устали.
Просто надо дослушать. Записать. Получить деньги. И выйти — на свет. Где вороны молчат. И телевизоры отражают только тебя.
Чай шёл мутным, зелёно-коричневым ручейком, бился о край чашки, оставляя тонкую пену по краю — как мыльная пленка в старой ванне. Тимофей наливал медленно, обеими руками, дрожа, будто наливал не воду, а что-то из себя. Фарфор дребезжал — звук был слабый, но звенел в ушах, как если бы это внутри черепа что-то колотилось по стеклу.
Артём почувствовал, как сжимается желудок. Тёплый, густой запах чабреца, перебродившего и набравшего характер, как дешёвое вино в железной канистре, лез в нос, в глаза, под кожу. Под этим — кислое. Старое. От холодильника или от самого дома — не ясно. Воздух стал плотнее. Мягко давил на плечи. Казалось, что стены в комнате чуть сдвинулись. Или дышат. Или просто смотрят.
Он сглотнул. Горло поцарапало, будто изнутри прошёл наждаком.
Тимофей опустился на табурет с чашкой, поставил её на стол. Она звякнула — неожиданно громко. Потом — тишина. Почти абсолютная. Капель из крана вдруг стала как будто вдвое реже. Часы — замедлились. Артёму показалось, что он сидит внутри банки с медом: звук вязкий, воздух густой, всё липнет к сознанию.
Старик смотрел на руки. Долго. Потом приподнял глаза — тусклые, выцветшие, как обои в прихожей.
— Вы ведь точно поможете? — спросил он. Тихо, как будто боялся, что кто-то услышит. — Я больше не могу так жить…
Голос у него был такой, будто он не говорил — отпускал слова. Как духа из бутылки.
Артём выдержал паузу. Посмотрел в чашку. Там покачивалась пыль — травинки, крошки, что-то мелкое и нерастворимое, как сомнения.
— Всё решим, — ответил он спокойно. — Главное — подробности. Детали. Они важны.
Он почти удивился, как ровно прозвучал его голос. Усталость приглушила раздражение. Осталась только привычка. Говорить, как надо. Смотреть, как умеешь. Делать вид, что контролируешь.
Хотя в глубине тела уже скреблось: что-то здесь не так. Не с духом. С самим стариком. Или с этой квартирой. Или — с ним, Артёмом.
Или всё сразу.
Тимофей не поднимал глаз. Смотрел в чашку, как будто в ней было продолжение экрана — жидкое, зелёное, дрожащее. Губы шевелились, но не сразу. Как будто слова медленно отлипали от дёсен.