Страница 10 из 178
Он вздохнул. И снова машинально потёр пальцы. Липкость не уходила.
Артём медленно поднялся с пола. Колени хрустнули, как старые дверные петли, спина отозвалась тупой ломотой, будто он весь день просидел в автобусе на последнем ряду — с рюкзаком, с чужими локтями в боку, с чужими взглядами в затылок. Он выпрямился не до конца — так, как выпрямляются те, кто не уверен, что дальше вообще надо куда-то идти.
Он стоял посреди комнаты, в воздухе, пропитанном сажей, солью и чужой виной, и чувствовал, как сцена потихоньку отступает. Как если бы его отпустили — не отпустили, а оттолкнули, мол, всё, мол, спасибо, до следующего выступления.
Он шагнул вперёд. Один шаг — и будто вынырнул. Воздух стал гуще. Свет — ярче. Ковёр — тверже под ногами. Мышцы начали вспоминать, как быть не деревянными.
— Всё, — сказал он вслух. — Концерт окончен.
Он прошёл в прихожую. Щёлкнул выключатель. Лампочка мигнула, будто подумала, и загорелась. В коридоре пахло старым линолеумом и теми же самыми свечами — запах теперь был везде. На коже. В горле. В одежде.
— Реквизит — в мешок, — пробормотал он, снимая с полки тряпку, чтобы обернуть зеркало. — Мозги — в порядок.
Он остановился перед зеркалом в прихожей. Не тем — другим. Обычным. Чистым. И всё равно — посмотрел в него с подозрением.
— Без фокусов, — сказал он. — Просто отрази. Ни голосов, ни следов. Никаких, мать его, знаков.
Он посмотрел себе в глаза. Тёмные. Уставшие. Никаких теней. Только мешки, щетина и тупая, скучная реальность.
— Вот и славно, — сказал он. — Хоть ты меня не врёшь.
Он включил воду в раковине. Поднёс ладони. Тёплая, мутная струя — как чай, забытый в термосе.
— Соль смываем. Копоть — к чёрту. Остальное… останется.
Он потер руки. Жёстко. До скрипа.
— До следующего клиента, артист, — он усмехнулся. — Если, конечно, он не из телевизора. Или, блядь, из чайника.
Артём ещё раз прошёлся взглядом по комнате, будто проверяя, всё ли на месте — свечи догорают, зеркало в тряпке, соль рассыпана. Но взгляд зацепился. За ковер. За соль. За узор.
— Я ж сыпал хаотично, — сказал он вслух. — Просто высыпал, как обычно. Круг, плеш, всё. Без финтов.
Он присел, ближе к полу, к самой кромке ковра. Там соль легла чётко, будто по трафарету. Не буквы. Не цифры. Просто… движение. Кривое. Как если бы кто-то вёл пальцем — медленно, вдумчиво, не торопясь.
Он выпрямился. Щёлкнул языком.
— Ну конечно. Теперь и соль рисует. А если присмотрюсь, может, и подпись увижу? С уважением, дух Александр Павлович. Был рад поприсутствовать.
Он засмеялся. Тихо. На выдохе. Смех прозвучал, как трещина на фарфоре.
Шагнул в прихожую. Там зеркало — чистое, обычное, скучное. Только в правом верхнем углу — влажный овал. Как отпечаток дыхания. Как будто кто-то стоял за стеклом и дышал, прежде чем он включил свет.
— Нет, — сказал он. — Нет, это я не трогал. В ванной не был. Да и не потеет стекло само по себе. Особенно когда никто не дышит.
Он подошёл вплотную. Провёл пальцем по пятну. Овал был тёплым. Как кожа. Он дёрнул руку, будто обжёгся.
— Ладно, — пробормотал он. — Просто кто-то открыл дверь. Сквозняк, влага, физика. Химия. Дедовская эклектика.
Он повернулся к выходу. Сделал шаг. Почувствовал, как что-то хрустит под подошвой. Посмотрел вниз — крупинка соли. Прилипла к ботинку. Маленькая, белая, упрямая.
Он не стал её снимать.
— Ну ладно, — сказал он себе. — Заходите, если так хочется.
И вышел.
Артём провёл ладонью по лицу, будто смахивал не пот, а маску. Пальцы скользнули по щеке, и снова — это ощущение. Сухая липкость. Как после дешёвой мыла на вокзале, которое только размазывает грязь.
Он посмотрел на зеркало — отпечаток всё ещё был там. Не исчез. Не растёкся. Просто ждал.
— Если зеркало потеет без пара, — сказал он вслух, не отводя глаз, — значит, оно что-то видит.
Пауза. Как будто кто-то должен был ему ответить.
— Ну так и гляди дальше, — буркнул он. — Только без диалогов. Я сценарий один пишу. Без соавторов.
Он развернулся. Направился в сторону кухни. Туда, где Тимофей всё ещё сидел в кресле, как будто не двигался всё это время. Артём шагал медленно, чувствуя, как ботинок на правой ноге поскрипывает — там, где прилипла соль. Мелочь, но раздражает.
— Деньги, — напомнил он себе. — Сначала деньги. Потом чай, блокнот, запись. Потом уйти. И забыть.
Он прошёл мимо шкафа, не глядя. Но угол зрения поймал: одна из банок на верхней полке была повернута этикеткой назад. Хотя раньше — он это точно знал — она смотрела на него, когда он заходил.
Он остановился.
— Не-не-не. — Он поднял палец. — Без этого. Не надо. С банками у меня сегодня нет контракта. Всё, лимит загадочности на сегодня закрыт.
Он пошёл дальше. Ещё два шага.
И тут — скрип.
Тихий. Очень тихий. Не резкий, как доска. Не влажный, как окно. А короткий, будто кто-то наступил на старый каблук и отпустил его назад.
Он обернулся. В прихожей — пусто. Но звук был не снаружи. Он пришёл изнутри зеркала.
Он смотрел на него, молча, долго. Потом кивнул.
— Ну и ты туда же, да?
Он чуть усмехнулся, но без смеха.
— Следующую сцену без тебя. Мне, знаешь ли, и стариков с видениями хватает.
Он шагнул обратно в коридор, и голос стал глухим, в сторону:
— Тимофей Антонович, готовьте расчёт. Ваш призрак отправился в архив. И, кстати… чай, если остался, только не с чабрецом. У меня от него уже горло пахнет кладбищем.