Страница 172 из 178
Глава 52: Когда ты один — это тревожно. Когда вас двое — хуже
Ночь уже за полночь, но тишина в квартире не похожа на обычную ночную — она будто вылита из старой рентгеновской плёнки. Всё тускло, липко и хрустит изнутри. Лампа на кухне дрожит от собственной жары, свет её похож на сварку, только вяло-жёлтую, больничную. Телевизор в комнате не работает, но экран светится синим — не изображением, а чистой подсветкой, как будто кто-то забыл выключить мир.
Обои на стенах чуть отслоились, и теперь казались не декоративным покрытием, а кожей, которую пора менять. Потолок навис — Артёму всё время казалось, что если встать слишком резко, лбом заденешь небо. Воздух не двигался. Пахло не просто старостью, а тем, что осталось после неё: вялеными лекарствами, пеплом и каким-то старым мылом, которым давно никто не мылся.
Артём сидел на продавленном диване, облокотившись спиной в подлокотник, будто это была барная стойка. На коленях — блокнот в кожзаме и ручка с надкусанным колпачком. Он жонглировал ими в пальцах, как скучающий судья — молотком.
«Сон — это привилегия тех, кто не в гостях у полубезумной вдовы с говорящей кассетой».
Он уже трижды пытался записать в блокнот свои ощущения — то в форме отчёта, то как пост для блога, но всякий раз останавливался после первой фразы. Мол, как звучит «Маргарита, похоже, контактирует с бывшим через старый "Весна‑202"» — серьёзно, но не смешно. А если не смешно — значит, либо страшно, либо тупо.
В коридоре поскрипывали доски. Сначала Артём решил, что это просто она в туалет. Потом — что включила радио. Но звук был не такой. Он был… разговором. Сначала один голос — её. Резкий, капризный, будто она ругала соседа за шум. Потом — ответ. Мужской. Тихий, низкий, с тем самым оттенком в голосе, который бывает у старых актёров или призраков.
– Маргарита Павловна? – Артём приподнялся с дивана, голос специально сделал вежливым, чуть усталым, как будто просто озабочен, а не напуган.
Ответа не последовало.
– Всё в порядке?
Он ступает в коридор. Лампочка под потолком не горит — ту самую энергосберегающую, купленную по акции, давно надо было заменить. Каждый шаг отзывается в полу глухим грохотом. Он чувствует, как собственная тень идёт чуть впереди, как будто знает дорогу. За дверью — та самая комната. Та, где стоял муж.
Рука ложится на ручку.
«Если она там на коленях перед портретом, я просто сделаю вид, что это так и надо. Если она там с ножом, я вспомню, как делал порчу через зеркала, и выбью стул с ноги».
Он толкает дверь. Она поддаётся легко. И медленно, как в кино, открывает перед ним пустую комнату, в которой кто-то продолжает говорить. Только непонятно — вслух или в голове.
Комната встретила его не звуком — отсутствием. Таким гулким, будто звук выключили не в пространстве, а в голове. Маргарита сидела у стола — идеально прямо, как в старой школьной фотографии, где всех заставили вытянуться по струночке. Руки на коленях, лицо... лицо не двигалось, но двигалось одновременно. Морщины то собирались в сетку, то расплывались, лоб гладился как утюгом, потом снова стягивался в старость. И снова — по кругу.
Артём не двинулся. Он просто застыл, как фигура на схеме преступления, где пунктиром показано направление взгляда.
«Что ж, если это был спектакль, то бюджет у него — прямо из фонда помощи шизофреническим хрущёвкам».
Он хотел спросить, нормально ли всё — но понял, что слова застрянут где-то между диафрагмой и челюстью. Рука всё ещё на дверной ручке. Как якорь. Как если бы отпустить — и он выскользнет из этого пространства, из этого тела, вообще из роли. А возвращаться будет некуда.
Маргарита не моргала.
– Маргарита… вы… с кем вы говорили? – сказал он, делая голос нарочито нейтральным, как будто ведёт переговоры с психиатром или оператором службы поддержки, у которого зависла программа.
Ответа не последовало. Но напряжение в воздухе усилилось. Как если бы комната начала дышать — в обратную сторону.
Он не стал подходить. Он вообще решил, что если приближаться — то только в сопровождении двух священников, одного электрика и одной матери, способной читать молитвы задом наперёд. Но сейчас он был один. И это была не магия — это был рабочий момент. Это был клиент. Или пациент. Или сосуд.
Он сунул руку в карман. Телефон. Дёрнул пальцем по экрану, включил камеру. Не потому что хотел зафиксировать чудо. А потому что...
«Если я умру — может, хоть запись на YouTube попадёт, кто-нибудь монетизирует. Пусть не зря работал».
Камера зашипела. Не громко — но как будто воздух сопротивлялся съёмке. Экран дёргался. Как будто изображение обижалось, что его выставляют напоказ.
Он навёл объектив на лицо Маргариты. Оно всё ещё было неподвижно. Но вот — губы. Они не двигались. А голос пошёл. Низкий. Мужской. Без тела.
– Не лезь в это дело.
Артём не дышал. Не потому что испугался. А потому что не знал, чем дышать. Воздух в комнате теперь казался чужим. Как будто им уже кто-то пользовался.
«Вот и поговорили. Только без рта. Спасибо, что не через чайник».
Он сжал телефон крепче. На экране — Маргарита. На звуке — кто-то другой. На месте — он, в худшем выпуске реалити-шоу, где выбывшие не голосуют, а исчезают.
– Я только уточняю, – прошептал он, не отпуская объектив. – Я официально не лезу. Я просто фиксирую интересное.
Но голос больше не повторился. Лицо Маргариты начало медленно стекать в себя, будто цикл морщин оборвался на команде «перезапуск». И только стол перед ней продолжал стоять идеально ровно — ни капли пыли, ни тени. Будто за ним всё ещё кто-то сидел. Или всегда сидел.
Артём отступил на шаг, медленно, как кот, пятящийся от пылесоса. Камеру не опускал — теперь это было уже не средством съёмки, а чем-то вроде оберега. Или амулета. Или палки с кнопкой «удали мир».
Маргарита за столом слегка шевельнулась.
И в этом движении не было ничего человеческого. Не было тяжести, привычной инерции плоти. Она не встала — её подняло. Как будто внутри неё сработал подъёмный механизм, встроенный прямо в позвоночник. Плавно, прерывисто, но без всякого желания вставать. Просто команда. Просто — пора.
Артём почувствовал, как одна капля пота, холодная как лёд из забытого холодильника, медленно скатилась по спине. И он почти услышал, как она ударила о поясницу, как молоток по барабану.
«Если сейчас сбежать — ну, можно. Даже нужно. Живым. С контентом. И не в отделении. Но я же всё равно потом полезу обратно. Переслушивать, пересматривать. Додумывать. Ломать себя. Лучше уж сразу остаться. Хотя бы чтобы мучиться с полной картиной».
Он не знал, что будет, если останется. Но знал, что если уйдёт — станет одним из тех клиентов, которые потом пишут: «я вот не стал, но вот, видели же, да?».
Он не мог быть таким. Даже если и был.
– Кто вы? – выдохнул он вслух, сам не заметив, как голос сорвался не вверх, а вниз — тихо, как капля с крана.
Маргарита не ответила. Она стояла, опустив руки вдоль тела, и смотрела. Но не на него. Точно не на него.