Страница 169 из 178
Глава 51: Ваша кассета проклята — перезаписать?
Поздний вечер не был тёмным — скорее, затхлым. Свет настольной лампы, будто устав от своей функции, лениво висел в воздухе, освещая кусок обоев с пятнами и трещинами. Абажур был некогда бежевым, теперь — цвета старой бумаги, на которой кто-то однажды написал что-то важное, а потом пожалел и стер. Комната не дышала — она ждала. Запертая, старая, отслужившая своё и обиженная, что её снова трогают. Воздух был густой, как в старой кладовке, где хранят не вещи, а воспоминания, которые никто не просил возвращаться.
На полу валялся комок ваты — непонятно откуда. На стуле с потёртым подлокотником висела кофта цвета выцветшей крови. А посреди всего этого — стол. На столе — магнитофон. Большой, с кнопками, у которых чувствовалась история. Внутри — кассета. Надписи не было. Просто чёрный корпус и чуть скрипящий механизм, который тихо постанывал, будто жаловался на боль в спине. Артём смотрел на него, как следователь на подозреваемого, у которого нет паспорта, но есть выражение лица: «я тут просто мимо проходил».
Он сидел на корточках, рядом с выдранным из стены фрагментом обоев, в которых нашёл кассету. Фрагмент всё ещё держал форму, как если бы ткань прошлого не хотела расправиться. В пальцах у него дрожали остатки клея и сомнений. Лицо оставалось спокойным, но только если не смотреть на руки — они дёргались мелко, будто в них застряли непроизнесённые фразы. Он выглядел, как человек, который точно знает: ему сейчас придётся включить нечто, чего лучше было бы не трогать.
«Ну конечно. Обои, кассета, стена, которая шепчет. Обычный вторник в моей профессии», — подумал он.
Снаружи, за дверью, было слышно шарканье. Маргарита Павловна. Она не заходила — просто бродила по коридору, как будто проверяла, не сбежал ли он. Напевала — не песню, не мелодию, а звук, как будто кто-то шепчет, втягивая воздух сквозь замочную скважину. Артём попытался определить мотив, но не смог. Это было что-то до нот, до слов.
Он вздохнул. Легко. На автомате. Как человек, который собирается открыть холодильник, зная, что там — только пустая кастрюля и одиночество.
– Ну, – сказал он в сторону магнитофона, – если это твой способ оставить завещание, муженёк, то очень креативно.
Он нажал «play». Кнопка утонула с лёгким щелчком.
В комнате стало ещё тише. Настолько, что даже вата на полу перестала быть случайной.
Из динамика не хлынула музыка. Не раздался голос с дикцией диктора, не затянулся советский вальс, не щёлкнуло ничего знакомого. Нет. Там было... дыхание. А потом — шёпот. Едва различимый, как если бы кто-то говорил сквозь плёнку, сквозь воду, сквозь мольбы не записывать. Мужской голос, старческий, но не слабый — скорее, осторожный. Хриплый, как если бы горло у него было сделано из наждака. Каждое слово появлялось неохотно, с усилием, словно вырывалось из вязкой паутины.
– Дом… забирает… голоса…
Слова тянулись, цеплялись за шум плёнки, терялись в скрипах, но оставались живыми. Это был не рассказ. Это была... инструкция. Слишком точная, слишком безэмоциональная, чтобы быть метафорой.
Артём дёрнулся. Не потому что испугался. А потому что не ожидал. Он подскочил, будто наступил на штекер от удлинителя.
– Отлично. А теперь скажи ещё, что в ванной живёт чернильная бабка, – пробормотал он, потирая затылок. – Или что куртка на вешалке — проводник между мирами.
Он сжал зубы. Внутри всё дрожало, но не от страха. От раздражения. От того, что текст звучал уверенно. Спокойно. Как если бы человек на записи знал: его будут слушать. Не просто слушать — искать. И не просто искать — вчитываться.
Голос продолжал. Там было имя. Или не имя. Что-то, что звучало… знакомо. Слишком знакомо. Не разобрать — будто произнесено сквозь тряпку. Но не чужое. Не чужое. Он почувствовал, как напрягся затылок. Как будто на него смотрели сзади. Из стены. Или из шкафа. Или из воздуха.
Он подошёл к столу. Механически достал блокнот. Тот самый — с переплётом под кожу и пятном от кофе, которое теперь выглядело, как ожог. Разворот. Ровные строчки. Почерк чёткий, выученный.
«Если голос — то источник. Если источник — то свидетель. Если свидетель — то…».
Он не знал, что после «то». Потому что в этот момент магнитофон щёлкнул. Плёнка закончилась. И вместе с ней — последняя фраза.
– Маргарита уже не одна, – прошептал голос, и магнитофон замолчал.
Артём застыл. Смотрел на прибор, как на свидетеля, который только что сжёг улику. Несколько секунд — только тиканье старых часов и собственное дыхание.
«Ладно. Не паниковать. Возможно, шутка. Возможно, он записывал дневник, где всех называл по имени. Возможно, Маргарита – не она одна такая. А я не тот Артём. И вообще это не тот дом. И я не тот... кто должен это слышать».
Дверь тихо скрипнула.
И он не успел закрыть блокнот.
Кассета лежала на столе как подозреваемый, которого нельзя допросить. Никаких подписей, ни даты, ни маркировки — даже следов от наклеек, как будто её стерли из всего. Артём взвесил её на ладони. Легче, чем должна быть. Или это просто ощущение — оттого, что внутри что-то… не так.
Он присел, щёлкнул корпус отвёрткой. Кассета поддалась неожиданно легко, как будто хотела быть вскрытой. Внутри — бобина, вполне обычная, но в самом центре, как инородное тело в теле — вмотана игла. Медицинская. Старая, притуплённая, с каплей чего-то ржавого на кончике. Без колпачка. Просто воткнута в ленту, как булавка в вену.
– Ага… – выдохнул он, не удивлённо, а, скорее, устало. – Ну конечно.
Он даже не попытался сразу придумать объяснение. Даже для себя. Просто сидел на полу, сцепив пальцы, уставившись в пустоту. Лампа скрипнула от перегрева, в комнате повисло ощущение просроченного вопроса. Всё, что он чувствовал — было на грани: не ужас, не паника, а что-то, похожее на похмелье после дешёвой магии. Когда трюк вышел слишком удачным. Или стал не трюком.
«Если это розыгрыш — он очень точен. Если не розыгрыш — то это уже не смешно».
Он сжал ладони. Зазвенело в пальцах. А потом — скрип. Не хлопок двери. Не шаги. Именно скрип. Как если бы дерево вспоминало, что умеет двигаться.
Он не пошёл сразу. Сидел. Смотрел на кассету, как на упрёк. На иглу, как на диагноз.
«Сейчас уйти — значит быть нормальным. Бросить, как умный человек. Вычеркнуть всё, сослаться на старушку с фантазиями и плёнку с дефектом. И жить дальше. С чистой совестью и мокрыми подмышками».
Он встал. Медленно. Не геройски. Не решительно. А так, как встаёт человек, когда вспоминает: у него всё-таки ключи в кармане, а не крест.
– Ладно, дом. – Он выпрямился. – Убедил. Только без хоррор-саундтрека, ладно? У меня позвоночник не бюджетный.
Он двинулся к двери. Плечи опущены. Дыхание неглубокое. Внутри — тревожная, сухая тишина, в которой мысли шуршат, как крысы в коробке.
Но он идёт.
Потому что если не идти — он уже не экстрасенс. Даже фальшивый. Даже артист. А просто мужик с диктофоном, который испугался собственных понтов.
На стыке света и тени, там, где ламинат под ковром чуть приподнимается, Артём замечает уголок бумаги. Не сразу — сначала только неровность, будто пол дышит. Он присаживается, отодвигает край ковра, и из-под пыльного порожка вытаскивает фотокарточку.