Страница 4 из 174
Он попробовал ещё раз подняться, но руки остались на месте, тяжёлые, как свинцовые болванки.
— Давай… давай же… — пробормотал он, будто подбадривал не себя, а плохо работающий механизм.
«Ну хоть бы палец… хоть бы один палец…» — мелькнуло в отчаянии.
Тело не отвечало. Всё, что оставалось — слушать собственное тяжёлое дыхание и ощущать, как паника поднимается всё выше, глухо стучит в висках, но выбраться из этой липкой чуждости пока было невозможно.
Он чувствовал под ногами что-то твёрдое, неровное, будто кто-то специально выбрал самый неудобный камень для его возвращения в реальность. Холод от этой поверхности подбирался к пяткам и полз выше, а вокруг — ни намёка на свет, одна сплошная, липкая тьма. Издалека доносились какие-то звуки: то ли шаги, то ли глухой разговор на станции метро после полуночи, когда уже не осталось ни поездов, ни пассажиров. Звуки были странные, неуловимые — они то исчезали совсем, то вдруг усиливались, будто издевались над его слухом.
Ян напрягся, пытаясь вычленить хоть одну внятную интонацию, но вместо этого получил ещё большую порцию пугающей тишины. Она становилась всё гуще, пока не казалось, что отрезает его от всего остального мира.
— Кто здесь?
Он снова двинул рукой. Теперь это было по-настоящему: пальцы скользнули по камню, и этот камень, мёртвый, как музейная экспозиция, казался древнее всего, что Ян когда-либо трогал. Не хотелось думать, что он вообще здесь, среди всего этого.
Дыхание сбилось, Ян резко выдохнул — вдруг оказалось, что до этого и не дышал вовсе.
«Вернуться… Надо вернуться… хоть куда-нибудь, только не здесь!», — мелькнуло внутри, едко и требовательно.
— Эй! — снова крикнул Ян, уже громче. — Я здесь! Кто-нибудь!
Ответа не было. Только камень под ногами, только жуткая гладкость под пальцами и липкая, невыносимая неизвестность впереди.
«Я должен вернуться в свою реальность!», — повторил Ян мысленно, уже почти в отчаянии, цепляясь за эти слова, как за спасательный круг.
Он прислушивался к шагам, к голосам, к собственному дыханию, надеясь: вдруг хоть что-то изменится, и он найдёт дорогу обратно — туда, где камень не мёртвый, а голос слышит кто-то, кроме глухой, равнодушной темноты.
Но где была эта реальность? Ян уставился в темноту, но взгляд его скользил впустую, как поисковый фонарик с севшей батарейкой — ни стен, ни потолка, ни намёка, что здесь вообще есть хоть что-то настоящее. Пространство казалось каким-то фиктивным, будто его выдумали наспех, лишь бы заполнить пробел между снами. Даже сама идея пространства казалась здесь ненадёжной — мир существовал где-то в голове, которая, кажется, теперь принадлежала кому угодно, только не ему.
«Но как? Где я?», — снова пронеслось внутри, на этот раз не как вопрос, а как глухой, задушенный крик.
Паника росла, но вместе с ней появлялась и злость: злость на это липкое место, на это чужое, непокорное тело, на голоса и шаги, на всё, что упрямо игнорировало логику и привычные правила. Всё как в плохом сне: пытаешься закричать, а голос вязнет где-то глубоко, не доходя даже до ушей.
Ян сжал кулак — или попытался сжать, — и в этот раз движение вышло чуть уверенней. Но было ощущение, будто он смотрит на себя со стороны, как зритель в неудачном кино: вроде бы действие есть, а контроля — никакого.
— Давай же… давай… — прошептал он, почти с ненавистью к самому себе и этому упрямому телу.
«Что происходит? Почему я ничего не понимаю?», — мелькнуло, и тут же исчезло, не получив даже вялого отклика.
Ответов не было. Была только эта чужая тяжесть в теле, этот холод под руками, эти исчезающие и возвращающиеся звуки. Ян закрыл глаза — ничего не изменилось. Открыл их снова — всё та же беспросветная тьма, которая даже не удосужилась дать намёк, что это закончится.
— Сколько ещё? — едва слышно пробормотал он, не зная, обращается ли к кому-то или просто к себе.
Он чувствовал, как холод лезет под кожу, медленно и уверенно, будто кто-то оставил окна открытыми в декабре и теперь проверяет, сколько выдержит система отопления. Воздух был влажный, ледяной, и казалось, что пропитал даже кости. Всё тело напряглось — мышцы стали твёрдыми, как бетон в межсезонье. Ян попытался двинуть рукой — попытка выдалась удручающей: пальцы еле-еле пошевелились, да и то словно через ватное одеяло. Казалось, что вместо крови в жилах у него застывший свинец.
Он напрягся, попытался поднять голову, но та повела себя предельно честно — просто откинулась назад, без намёка на поддержку.
Мысли шумели, как молот по железу:
«Почему я не могу двигаться? Что со мной происходит?!».
Он попытался выдавить из себя хоть слово, хоть шёпот — но голос оказался таким же неподатливым, как всё остальное тело.
— Эй… хоть кто-нибудь… — выдохнул Ян, едва слышно, но даже это прозвучало глухо, утонув в холодной тишине.
Вокруг что-то изменилось. Это было не то чтобы свет или тьма — что-то среднее, словно кто-то очень нерешительно настраивал яркость на старом телевизоре. В поле зрения появились странные тени — длинные, растянутые, будто их кто-то потянул в разные стороны, не спросив разрешения. Казалось, свет тут не работал по правилам обычной жизни, а действовал по каким-то своим, неизвестным инструкциям.
Силуэты вырастали то ли колоннами, то ли арками — но какие-то все не такие, непривычные, как будто архитектор тут баловался циркулем с похмелья. Глаза Яна, привыкшие к чётким прямым больничных стен и хирургической ровности, никак не могли принять эту смесь кривых линий и шершавых поверхностей. Всё вокруг было старое — не просто старое, а как музей без экскурсовода: стены из неровных камней, в воздухе лёгкая сырость, как в подвале после весеннего паводка.
Ян провёл взглядом по стенам. Это не было местом, где он когда-либо бывал — ни в детстве, ни на практике, ни по вызову. Даже не катакомбы — скорее, какие-то причудливые подземные переходы, про которые забыли даже коммунальщики.
«Интересно… Где это я очутился?», — мелькнуло у него, и на удивление, в этом вопросе не было ни ужаса, ни паники, а только растерянность и профессиональный интерес к чужим интерьерам.
Он с трудом подвигал рукой, нащупывая холодную поверхность, и мысленно отметил: тут явно не убирались давно. Всё вокруг казалось странно знакомым и одновременно совершенно чужим, словно увидел чей-то сон, в который зачем-то попал вместо хозяина.
«Это не возможно…», — думал он, напрягаясь и вновь безуспешно пытаясь подняться.
Тело по-прежнему оставалось чужим, как старый костюм из реквизита: вроде бы твоё, а двигается через раз, и никакого комфорта. Каждый микроскопический рывок отзывался тянущей болью в мышцах, как после тяжёлого дежурства на новом месте работы. Вдруг Ян остро осознал: тело его больше ему не подчиняется, оно стало каким-то отдельным существом, живущим по своим правилам.
— Да что ж ты… — пробормотал он, пытаясь хотя бы пошевелить шеей.
«Всё это не настоящее…», — подумал Ян, с трудом делая вдох, словно воздух в этом месте выдавали по талонам.
Вдруг появились голоса — тихие, как шорох старых бумаг, которые вот-вот порвутся. Не медицинские термины, не знакомые обращения ассистентов — совсем другие интонации, странные, будто слышал он их не ушами, а всем своим существом. Голоса становились всё отчётливей, и в них было что-то, от чего по спине ползли мурашки.
— Кто здесь?