Страница 3 из 174
«Я не чувствую… ничего».
Мысль появилась будто бы случайно — без всякой собственной воли, как дежурная справка в регистратуре. Даже эхо от неё не было похожим на эхо: вернулось, но не тем же, что ушло, а каким-то новым, чужим.
«Где я?».
Он пытался сосредоточиться — зацепиться хотя бы за что-то из прежнего мира: звук, запах, цвет, хоть бы крик дворника за окном. Но всё исчезло. Даже время перестало подавать признаки жизни: минуту нельзя было отличить от года, а вечность — от обеденного перерыва.
«Что теперь?», — спросил Ян, но ответа, как обычно, не последовало.
Так и висел, без руля и без колёс, где-то между «было» и «не знаю».
«Что происходит? Почему я не могу двигаться?».
Вопросы появлялись один за другим, как посетители в очереди — но никто не спешил дать ответ. Ян попытался нащупать хоть какую-то точку опоры — но тут не было даже намёка на стену или пол, за который можно было бы уцепиться. Всё сразу и нигде одновременно, как если бы его размазали по всему пространству тонким слоем. Ничто не отзывалось, ни разум, ни сердце — оба теперь отдыхали, и даже страх здесь был, по большому счёту, без работы: тело исчезло, дрожать некому, сердце ушло в отпуск без сохранения содержания.
В этой абсолютной пустоте не существовало даже страха, только одна мысль упорно возвращалась:
«Я исчезаю».
С каждым... ну, назовём это мгновением, хотя тут вряд ли кто-то вёл учёт времени, Ян ощущал, как его «я» становится всё прозрачнее и расплывчатее, словно объявление о ремонте, выцветшее на дождливом подъезде.
«Неужели это всё?», — пронеслось, будто по инерции, и растворилось без эха.
Так Ян остался — почти, но не совсем, исчезнувший.
Ян пытался ухватиться за воспоминания: кем был, что делал, где жил, как ехал в машине, но все они оказались скользкими, как мыло на общественной умывальнике — только поймаешь, а оно уже ускользнуло. Ему казалось, что когда-то у него была целая жизнь, а теперь — пустяки, теперь это даже не имело значения. Здесь само время, этот неутомимый регистратор всего на свете, выглядел растерянным и отступал, понурившись. Всё вокруг медленно расплывалось, и только одно не менялось: он всё так же не понимал, где находится и что происходит.
Пустота вокруг, на удивление, жила своей жизнью — или, может быть, это Ян теперь двигался в ней, только понять этого не удавалось. Мрак не был похож ни на мрак, ни на свет, скорее это был ремонтный перерыв в привычной вселенной: вроде бы ничего не происходит, а всё уже не так, как было. В этой вязкой неопределённости Ян словно отдал швартовы и теперь плыл неведомо куда, отпуская даже призрачную связь с тем, что раньше называл собой. Это было странно — одновременно жутко и удивительно спокойно: ни боли, ни тревоги, ни даже знакомого звона в ушах. Просто висишь где-то в ниоткуда, и только смутное чувство наблюдения за тем, как личное «я» исчезает в неизвестной бездне.
«Почему я не могу двигаться?».
Вопрос остался висеть в пустоте, никого не беспокоя и никому не мешая. Не было даже стены, чтобы по ней постучать, и времени, чтобы посчитать минуты. Всё растворялось — и мысли, и воспоминания, и сам вопрос.
«Что же будет дальше?».
Эта мысль промелькнула, как свет фар на пустой трассе, и угасла, оставив Яна в тишине — в той самой, где не нужны ни слова, ни ответы, ни даже страх перед неизвестностью.
Сначала пришло ощущение тяжести — не той, что в ногах после ночного дежурства, а странной, давящей изнутри. Словно вся его сущность, прежде воздушная и рассеянная, вдруг обзавелась весом, совершенно избыточным и не нужным никому. Эта тяжесть не болела, не ломила, а просто лежала внутри, не спрашивая разрешения.
Издалека пробился звук. Сначала он был почти ничтожен, как шёпот в переполненном коридоре, потом становился всё отчётливее. Ян пытался понять, что это: звон, гул, стук? Но главное было другое — звук оказался первым настоящим признаком того, что он ещё есть. Не картинка, не запах, а именно звук.
Глаза по-прежнему были закрыты, но Ян уже знал: света за ними не будет. Ожидать света тут казалось таким же нелепым, как ждать тёплого чая на остановке зимой. Темнота была плотная, липкая, будто глина, которой в детстве залепляли окна. Он попробовал шевельнуть рукой — напрасно, рука не отозвалась. Тело ощущалось чем-то чужим, будто ему выдали чужую одежду, а под ней — сюрприз.
«Ну и где я? Что со мной?».
Вопрос возник и тут же будто ушёл в глухую стену — ответ не последовал. Даже сам вопрос казался заданным не себе, а какому-то другому человеку, случайно оказавшемуся в этой истории.
«Я не в своей машине».
Эта мысль всплыла, как кусок льда в мутной воде. Да, была машина, руль, дорога. Всё это было, только вот теперь ощущалось не его жизнью, а сном, рассказанным кем-то чужим, давно и не к месту.
«Где я? Кто я?».
Мысли рождались одна за другой, цепляясь, как билетики на привокзальной лотерее, но толку от этого не прибавлялось. Все утыкались в одну и ту же стену — тёмную, вязкую, абсолютно непрозрачную. Пространство вокруг не имело ни границ, ни начала, ни конца, и Ян вдруг понял, что попал в какую-то параллельную очередь, в которой никто не называет номера.
Он попытался открыть глаза — задача оказалась не из лёгких. Будто кто-то сменил ему веки на гранитные плиты. Когда, наконец, что-то приоткрылось, Ян не увидел привычного: перед глазами замелькали какие-то размытые, зыбкие очертания. Всё было чужим, будто смотришь сквозь кривое стекло старого троллейбуса: что-то видно, но ничего не узнаёшь. Реальность сломалась, как старое зеркало на чердаке.
Страх был тут как тут, но новый, неагрессивный — это был страх перед абсолютным незнанием. Здесь не было боли, не было даже опасности, только пугающая невозможность ухватиться хоть за что-то знакомое.
«Что это за место?».
Мысль замерла, повисла и не упала — будто и времени, чтобы упасть, не осталось. Ответа не последовало. Ян осознал: он находится вне времени, вне пространства, где всё превратилось в абстракцию и привычные законы вселенной больше не работают. Даже своё тело ощущать было странно, как будто его подменили в последний момент без объяснений.
Каждое движение, каждая попытка хоть что-то понять добавляла только растерянности. Оставалось только задавать вопросы, которые растворялись здесь же, в этой бесконечной, совершенно незнакомой пустоте. Без объяснений, без собеседников, без надежды на обратную связь.
Он попытался пошевелиться, но тяжесть в конечностях была такой, словно к каждому суставу прикрутили по гире, и эти гири ему даже не показывали. Всё тело казалось чужим, неродным, как пальто с чужого плеча — висит, но не греет. Руки — медленные, неповоротливые, — всё-таки послушались и медленно, с усилием, приподнялись. Пальцы нащупали что-то холодное — настолько реальное, что Ян почти обрадовался: вдруг всё это был сон и сейчас он очнётся в собственной кровати?
Но холод не исчезал, наоборот — словно закрадывался под кожу, становился всё ощутимее, цеплялся к нему, как липкая простыня в общежитии летом. Ян дёрнул руку назад, свалился обратно — не было ни боли, ни толком ощущения падения, только глухое, мерзкое отвращение.
— Не может быть... Это не может быть настоящим… — прошептал Ян, и сам удивился, как сдавленно и чуждо прозвучал этот голос.
«Всё не то… тело чужое… не слушается…», — пронеслось в голове.