Страница 26 из 40
– Зови меня просто Мария Акимовна. Я там подвизаюсь в паломнической гостинице, ну и – паломников вожу, откуда попросят. А ты, небось, из Москвы приехала?
– Да, Мария Акимовна.
– Московских за версту видать, – улыбнулась она. – Хоть и в паломническую поездку, а принарядятся.
Леля покраснела, но ее собеседница ласково пожала ей руку.
– Да ты не смущайся, так и надо. Бог Он все прекрасным сотворил, и красоту эту прятать не надо. Пусть и не совершенна она, но все же как в зеркальце слабеньком видим мы красоты небесные, ангельские. А тебе и подавно скромничать не пристало: такая красавица на свет Божий уродилась...
При слове «зеркальце» по светлому личику Лели словно пробежала тень, как тучка закрывает солнце и темнеет небо, так и лицо Лели несколько омрачилось. И это не укрылось от внимательного взгляда старушки.
– Что-то тебе не по себе, вижу. Печаль какая сердце гложет, немощь какая? Знаю, что просто так, в такую даль в монастырь не ездят, Божью Матерь по пустякам молить не будут.
– Да, Мария Акимовна, есть у меня печаль, есть немощь, и тайн от тебя у меня нет. Только вот как рассказать тебе – о том не ведаю, все так чудно, так чудно, словно в сказке я оказалась, словно не в XXI веке живу, а в Тридесятом Царстве, где Баба Яга сидит в лесу дремучем, а Кащей Бессмертный красных девиц крадет и в цепи заковывает...
– А почему бы и не в Тридесятом Царстве? – удивилась благообразная старица. – Ты думаешь, сказки-то выдумка что ли? – и с легкой укоризной покачала головой.
Леля снова покраснела, но пунцовые щечки сделали ее ничем не выдающееся внешне лицо почти по-настоящему прекрасным.
– Сегодня мы о сказках говорим, что это выдумки, завтра – и про Евангелия, Писания Священные скажем тоже, и так в безверие и уйдем, как того и хочет лукавый. А между тем что в старину говорили? «Сказка – ложь, да в ней – намек...» И в жизни не все правда, и в сказках – далеко не все ложь. Так что давай, расскажи, что сердце тебе тяготит, а я уж попробую подсказать, как с этим быть.
То ли слова старушки были какие-то особенно теплые, то ли ее глаза, ласково смотревшие на Лелю, словно на родную дочь, так приголубили, а может накопился у нее в сердце такой тяжкий груз невысказанных страхов и сомнений, что недолго думая, она выложила ей все без утайки: и про рассказ Терентьева, и про исчезновения, и про страшное происшествие у Бессоновых, и про смерть любимой мамы...
Маршрутка колесила по необъятным полям, то и дело подпрыгивая на колдобинах да ухабах бескрайних российских дорог, в салоне стоял гомон от смеющихся, плачущих и просто пищащих детей, успокаивающих их матерей, так что и времени, и возможности для долгой и тайной исповеди было предостаточно.
Когда Леля рассказала все, ее собеседница некоторое время молчала, смотря куда-то в пустоту, через стекло водителя, в ту бесконечность, куда вела черной змеей дорога. Наконец обернулась к Леле и, взяв ее за руки, проговорила:
– Об усадьбе у Козловки издавна у нас дурная молва идет, проклятое, дурное это место. И кому из местных ни расскажи свою историю, все тебе поверят, как верю тебе я. Про помещицу ту все знают, что неупокоенная она, что время от времени находит она способы, чтобы вредить людям, и помогает ей в том нечистая сила. Но вот то, что она снова пробудилась и орудует так далеко от наших краев – это, конечно, новость. Но ты не робей, обязательно управа на нее найдется.
– Но какая? Пока я знаю одно: нужно найти Истинное Зеркало и Портрет, и уничтожить их.
Старица покачала головой.
– Кабы все так просто было: давно бы уже всю нечисть с земли этой повывели! Зеркальце-то то – не настоящее, не матерьяльное, да и портретец – того же рода. Разве ты не заметила, что жених твой, суженный, днем-то их и не нашел? Это раз. Во-вторых, а чем уничтожать собралась?
– Ну... – Леля опять покраснела. – Думала, перекрестить, водой святой покропить...
– Как зеркало у подруженьки твоей? Там-то было обычное, матерьяльное, зеркальце, да и святая вода хоть не по нраву пришлась той страхолюде, да не пустила ее по ветру.
– Твоя правда, матушка. Круг остановил святой....
– ...остановил, правда твоя, но не уничтожил! – соседка подняла палец.
– Но почему матушка? Почему?
– Потому что все это – призраки, привидения, очарования бесовские. Будь у тебя сам меч-кладенец или пищаль заговоренная, не поразишь ты этих призраков. Они из воздуха сотканы: раз – и нету здесь, два – и появись в ином месте, в ином мире. Зеркала для них – что и для вас, способ отразиться, покрасоваться, покуражиться, но разобьешь зеркало – разобьешь только стекло, и ничего более.
– Но как же быть матушка? Как же быть?
– Ты правильно говоришь про Истинное Зеркало. Оно – черная икона мира бесовского. Как наши, православные, иконы, они что окошки в мир иной: отражают мир света и пускают свет неотмирный в мир ваш. Но сам свет этот исходит от Того, Кто сказал: «Аз есмь Свет миру». Так и их, бесовское, зеркало – оно отражает тьму, но тьма эта исходит, как тень, от того, кто Источник тени. Смекаешь?
По спине Лели пробежал холодок: глаза старушки, такой простой с виду, казалось, не имели возраста. Ее зрачки расширились до самых пределов радужки, так что Леля не могла сказать, какого собственно цвета они были. Казалось, они жили своей, отдельной, от лица жизнью: словно сквозь отверстые окна из них смотрела на Лелю сама Вечность. Леля ощущала страх, но страх не тот, когда видела пляшущую, словно исполинская паучиха по своей сети, вокруг начертанного мелом круга страхолюду, а другой – какой она чувствовала, когда подходила к чаше причастия на литургии или на исповедь к духовнику: страх перед присутствием чего-то запредельно высокого, недосягаемого, могущественного, для которого вся наша огромная голубая планета – всего лишь бусинка на ожерелье, но что каким-то непостижимым образом воплощается в человеке – батюшке, в маленькой позолоченной евхаристической чаше, в крошечной иконке с ладошку величиной. Страх этот такой – словно стоишь на крутом обрыве высокой горы, и бескрайние просторы внизу и вдали – опьяняют, наполняют душу трепетом – и кажется стоит сделать лишь шаг, и полетишь в бескрайние, немыслимые ни для ума, ни для чувств, бездны. Но вдруг из этой самой бездны до тебя долетает легкий и ласковый, свежий ветерок, который нежно ласкает твое лицо, и страх вдруг сменяется чем-то теплым, светлым, нежным, из сердца словно начинает произрастать дивный волшебный огненный цветок, от тепла, света и благоухания которого хочется жить, хочется любить, хочется творить. Так и запредельно далекий взгляд матушки внезапно стал нежным, теплым, ласковым и материнским, и Леля оттаяла.
– Да, матушка, – прошептала Леля. – Но где мне найти Источник тени? Кто его испускает?
– «Ищите, и обрящете», – сказано в Писании. «Всякий ищущий, обретает, и всякому стучащему – отворят».
– Но когда я найду Источник, как сумею его победить?
– Тебе подскажет только твое сердце. В нем – источник твоей силы.
Тут маршрутка наскочила на какую-то особенно глубокую колдобину, Лелю тряхануло так, что, ударившись о низкий потолок автобуса, у нее перед глазами закружил целый хоровод искр. Когда голова успокоилась, она с удивлением увидела, что ни матушки, ни паломников, ни паломниц с их детьми – не было. Она сидела в полупустой маршрутке, с несколькими совершенно обычными пассажирами.
– Девушка, вы вроде в Скорбященский монастырь собирались? Следующая остановка, – прокричал водитель.
Леля посмотрела в окно – и увидела ветхое, полузаброшенное строение, совсем непохоже на паломнический центр, в который съезжаются со всей страны паломники.