Страница 14 из 40
Смирившись с тем, что ей теперь не заснуть, Марина решила разрубить гордиев узел и позвонить Зорину. Сначала на гудки никто не отзывался, но когда Марина уже готова была нажать сброс звонка, вызов был принят.
– Алло, душечка, внимательно тебя слушаю, – проворковал с той стороны мягкий, низкий, грудной женский голос.
– Простите, я, наверное, позвонила не по адресу, – смутилась Марина.
– А почему ты так считаешь, душечка?
– Ну, вообще-то мне нужен Зорин... Блин, забыла как его зовут.
– И ничего, душечка, тут удивительного-то и нету, – напевно проворковал голос из трубки. – Никакого «Зорина» нету, и не было, вот поэтому ты и не помнишь.
– Как... нету? – обычно уверенный и властный, голос Марины предательски дрогнул.
– А так, вышел в сброс. С побитыми картами. Мы друг друга поняли, не так ли?
Сердце Марины затрепетало от страха, но она сделала над собой усилие.
– С кем я говорю? Отвечай немедленно! – наконец выкрикнула она.
– Посмотри в зеркало, и увидишь, душечка.
Марина повернулась к трюмо и машинально взглянула на отражающую поверхность зеркала – и закричала.
Она не увидела в нем своего отражения.
4.
Леля доехала домой без приключений. Если не считать, конечно, что всю дорогу ее не оставляло стойкое ощущение, что рядом с ней, на заднем сиденье такси, кто-то сидит. Словно какая-то тень, как черная кошечка, села ей прямо на колени. Она физически ощущала легкую тяжесть и странную теплоту.
Креститься при чужом человеке она стеснялась, но, к счастью, вспомнив, что в сумочке у нее всегда лежит иконка, она залезла туда ручкой и с радостью ощутила знакомое прикосновение к такой гладкой, знакомой, и в то же время непоколебимо твердой деревянной поверхности. Теплая струя покоя тут же заполнила ее сердце, она почувствовала, что вокруг нее образовался словно какой-то невидимый покров, и тьма тут же отступила – и притаилась в самом дальнем углу, у дверцы.
Мама спала, и Леля решила, что после произошедшего, ей просто необходимо очистить душу. Она зажгла лампадки перед домашним иконостасом и погрузилась в молитву. За вечерним правилом последовала кафисма Псалтири, а потом – любимый акафист Пресвятой Богородице.
Знакомые слова молитв монотонным дождем падали, орошая ее душу животворящей влагой, пламя лампад подрагивало от ночных сквозняков, цветные «зайчики» весело заплясали по стенам и потолку, словно блики гирлянд от новогодней елки. Душу окутал светлый, теплый покой.
Читая молитвы и взирая на такой мягкий, такой нежный, такой всегда понимающий и принимающий лик Божьей Матери, Леля вдруг почему-то, где-то глубоко, на самой периферии своего сознания, ощутила негласный зов, и ее мысли совершенно неожиданно вдруг обратились к несчастному Терентьеву. Его рассказ в прошлую пятницу потряс ее до глубины души, а сегодняшнее безумие наполнило ее кроткое и простое, как у птички, сердце жалостью к этому человеку. Она мысленно корила себя за то, что не она, а Автономов, поехал с ним в лечебницу, и подумала про себя, что хорошо бы завтра, лучше с утра, навестить его.
Яркой молнией на темном небосклоне ее погруженного в молитвенную полудрему сознания вспыхнул евангельский призыв: «Я был болен, и вы посетили Меня». И робкое намерение переросло в непоколебимую решительность.
Приняв решение, она тут же ощутила, словно кто-то незримый, могущественный и добрый заключил ее хрупкое тельце в свои теплые и нежные объятия, сердце плавилось от умиления и на глазах проступили слезы: вместо спеленутого в смирительную рубашку Терентьева она отчетливо увидела только что снятого с Креста Иисуса – окровавленного, бледного, покинутого всеми.
«Я должна быть там во что бы то ни стало. Я должна быть там. Господи, помоги, Богородица, защити!» – несколько раз прошептала она свою любимую молитву.
От нахлынувших теплых чувств и покоя она почувствовала во всем теле такую сладкую истому, что еле добралась до кровати и, не раздеваясь, упала и тут же погрузилась в глубокий, наполненный розовыми грезами сон.
5.
Терентьев проснулся и долгое время не мог понять, где он находится. Всю голову словно заполонил шар из плотного, колючего тумана, который давил и колол череп, не давая рождающимся мыслям обрести крылья. Ноги и руки были как ватные и не хотели двигаться. Тяжело было думать, тяжело шевелиться, немыслимо было встать.
Огромным усилием воли, превозмогая боль, он открыл глаза и огляделся. Темная комната, которую скудно освещал бивший из коридора свет – у комнаты почему-то не было двери. Окна не было тоже, внутри – только тумбочка возле кровати и больше ничего.
Терентьев изо всех сил пытался вспомнить, что с ним произошло, как он сюда попал, но ничего не приходило в голову. Отсутствие окна и часов не позволяло определить время, и Терентьев не мог сказать, сколько он пролежал вот так, с открытыми глазами, без движения, но ему это время показалось вечностью.
Наконец в его комнате загорелся яркий свет и чей-то дежурный голос прокричал: «Подъем! На завтрак! Подъем!» Отовсюду в коридор стали выползать какие-то люди. В основном, пожилые мужчины, старики.
– А тебе чего, особое приглашение нужно? – свирепо произнес здоровяк в халате.
Пришлось подчиниться.
За комнатой без двери он увидел длинный узкий коридор, который освещали лампы дневного света. От него ответвлялись такие же многочисленные комнаты. В конце – общий туалет с душевой. В начале, после прихожей – большая комната для приема пищи и комната отдыха – со столами с настольными играми, телевизором, креслами и журнальными столиками и даже полочка с иконами в дальнем углу.
Впрочем, все это Терентьев отмечал чисто механически. На голову продолжал давить плотный туман, и мозг никак не перерабатывал поступающую из органов чувств информацию, складируя ее в какой-то свой, внутренний чулан. Он механически, со всеми, прошел в туалетную комнату, привел себя в порядок, потом вместе со всеми прошел в столовую и механически съел завтрак.
После завтрака все обитатели этого странного заведения направились в одну комнату – единственную комнату с дверью, где им стали выдавать лекарства.
– Эй, а тебе еще не назначено! Зачем пришел? Иди к Михаилу Ивановичу, в соседний кабинет, у тебя скоро прием.
Терентьев молча кивнул и вышел из общей очереди. Ждать Михаила Ивановича пришлось недолго.
В кабинет вошел высокий, улыбающийся во весь рот пожилой мужчина в белом халате. Широчайшая улыбка придавала ему какое-то странное сходство с мультяшным крокодилом Геной, но глаза его при этом были холодные, цепкие, неприятные. Они словно испускали невидимые, но очень даже ощутимые рентгеновские лучи, которые пронзали все существо собеседника, особенно мозг и сердце, и вызывали инстинктивное желание сделать все, чего хочет их обладатель, только бы он перестал сверлить своим взглядом!
– Ну, как поживаешь, добрый молодец? Злые ведьмы тебя ночью не беспокоили?
Терентьев удивленно поднял брови, но сил говорить не было.
– Так, так, так, посмотрим, посмотрим, посмотрим... – затараторил Михаил Иванович.
Он взял маленький фонарик и стал тщательно осматривать зрачки Терентьева.
– Ясно, ясно, ясно, еще не отошел, не отошел. Ну, хорошо, хорошо, на сегодня тебе хватит, не будем тебя больше ничем кормить. Отдыхай. На учете раньше не состоял?
Терентьев отрицательно кивнул головой.
– Ну и чудненько, чудненько, расчудесненько. Можешь идти пока в игровую, но телевизор смотреть еще рано, понял?
Терентьев механически кивнул и молча направился к выходу.
– Ах, да, чуть не забыл – и тут Терентьев ощутил пронзительный, сверлящий «рентген» прямо в центр затылка.