Страница 62 из 99
Д. Г. Бродский
Артюр Рембо
716. Пьяный корабль Те, что мной управляли, попали впросак: Их индейская меткость избрала мишенью, Той порою как я, без нужды в парусах, Уходил, подчиняясь речному теченью. Вслед за тем, как дала мне понять тишина, Что уже экипажа не существовало, Я, голландец, под грузом шелков и зерна В океан был отброшен порывами шквала. С быстротою планеты, возникшей едва, То ныряя на дно, то над бездной воспрянув, Я летел, обгоняя полуострова По спиралям сменяющихся ураганов. Черт возьми! Это было триумфом погонь! Девять суток как девять кругов преисподней! Я бы руганью встретил маячный огонь, Если б он просиял мне во имя господне! И как детям вкуснее всего в их года Говорит кислота созревающих яблок, В мой расшатанный трюм прососалась вода, Руль со скрепов сорвав, заржавелых и дряблых. С той поры я не чувствовал больше ветров — Я всецело ушел, окунувшись, назло им, В композицию великолепнейших строф, Отдающих озоном и звездным настоем. И вначале была мне поверхность видна, Где утопленник — набожно подняты брови — Меж блевотины, желчи и пленок вина Проплывал, — иногда с ватерлинией вровень, Где сливались, дробились, меняли места Первозданные ритмы, где в толще прибоя Ослепительные раздавались цвета, Пробегая, как пальцы вдоль скважин гобоя. Я знавал небеса гальванической мглы, Случку моря и туч, и бурунов кипенье, И я слушал, как солнцу возносит хвалы Растревоженных зорь среброкрылое пенье. На закате, завидевши солнце вблизи, Я все пятна на нем сосчитал. Позавидуй! Я сквозь волны, дрожавшие, как жалюзи, Любовался прославленною Атлантидой. С наступлением ночи, когда темнота Становилась торжественнее и священней, Я вникал в разбивавшиеся о борта Предсказанья зеленых и желтых свечений. Я следил, как с утесов, напрягших крестцы, С окровавленных мысов под облачным тентом В пароксизмах прибоя свисали сосцы, Истекающие молоком и абсентом. А вы знаете ли? Это я пролетал Среди хищных цветов, где, как знамя Флориды, Тяжесть радуги, образовавшей портал, Выносили гигантские кариатиды. Область крайних болот, тростниковый уют, — В огуречном рассоле и вспышках метана С незапамятных лет там лежат и гниют Плавники баснословного Левиафана. Приближенье спросонья целующих губ, Ощущенье гипноза в коралловых рощах, Где, добычу почуя, кидается вглубь Перепончатых гадов дымящийся росчерк. Я хочу, чтобы детям открылась душа, Искушенная в глетчерах, рифах и мелях, В этих дышащих пеньем, поющих дыша, Плоскогубых и голубобоких макрелях. Где Саргассы развертываются, храня Сотни мощных каркасов в глубинах бесовских, Как любимую женщину, брали меня Воспаленные травы в когтях и присосках. И всегда безутешные — кто их поймет? — Острова под зевающими небесами, И раздоры парламентские, и помет Глупышей, болтунов с голубыми глазами. Так я плавал. И разве не стоил он свеч, Этот пьяный, безумный мой бег, за которым Не поспеть — я клянусь! — если ветер чуть свеж, Ни ганзейцам трехпарусным, ни мониторам. Пусть хоть небо расскажет о дикой игре, Как с налету я в нем пробивал амбразуры, Что для добрых поэтов хранят винегрет Из фурункулов солнца и сопель лазури. Как со свитою черных коньков я вперед Мчал тем временем, как под дубиной июлей В огневые воронки стремглав небосвод Рушил ультрамарин в грозном блеске и гуле. Почему ж я тоскую? Иль берег мне мил? Парапетов Европы фамильная дрема? Я, что мог лишь томиться, за тысячу миль Чуя течку слоновью и тягу Мальштрома. Да, я видел созвездия, чей небосклон Для скитальцев распахнут, людей обойденных. Мощь грядущего, птиц золотых миллион, Здесь ли спишь ты, в ночах ли вот этих бездонных? Впрочем, будет! По-прежнему солнца горьки, Исступленны рассветы и луны свирепы, — Пусть же бури мой кузов дробят на куски, Распадаются с треском усталые скрепы. Если в воды Европы я всё же войду, Ведь они мне покажутся лужей простою, — Я — бумажный кораблик, — со мной не в ладу Мальчик, полный печали, на корточках стоя. Заступитесь, о волны! Мне, в стольких морях Побывавшему, — мне, пролетавшему в тучах, — Плыть пристало ль сквозь флаги любительских яхт Иль под страшными взорами тюрем плавучих? 1928А. И. Гитович
Ду Фу
717. В одиночестве В синем небе кружит Одинокая хищная птица, А под нею — две чайки Плывут по реке не спеша. Хищник может легко За добычею вниз устремиться, Но не знает тревоги Беспечная чаек душа. Надвигается вечер, Росой покрывается поле, А паук на ветвях Паутину плетет и плетет. И законы природы Близки человеческой доле — Одиноко стою Среди тысячи дел и забот. 1954