Страница 48 из 99
641. Женские клятвы Милая мне говорит: лишь твоею хочу быть женою, Даже Юпитер желать стал бы напрасно меня. Так говорит. Но что женщина в страсти любовнику шепчет, В воздухе и на воде быстротекущей пиши! <1927> 642. Игра Друг Лициний! Вчера, в часы досуга, Мы табличками долго забавлялись, Превосходно и весело играли. Мы писали стихи поочередно, Подбирали размеры и меняли. Пили, шуткой на шутку отвечали. И ушел я, твоим, Лициний, блеском И твоим остроумием зажженный. И еда не могла меня утешить, Глаз бессонных в дремоте не смыкал я, Словно пьяный, ворочался в постели, Поджидая желанного рассвета, Чтоб с тобой говорить, побыть с тобою. И когда, треволненьем утомленный, Полумертвый, застыл я на кровати, Эти строчки тебе, мой самый милый, Написал, чтоб мою тоску ты понял. Берегись же, и просьб моих не вздумай Осмеять, и не будь высокомерным, Чтоб тебе не отмстила Немезида! В гневе страшна она. Не богохульствуй! <1927> 643. Забавы Флавия Флавий милый! Давно бы показал ты Мне подружку свою, — ведь ты не скрытен, — Безобразной не будь она и грубой. Вижу, вижу, в распутную девчонку Ты влюбился, и совестно признаться. Не проводишь ты ночи в одиночку. Молча, спальня твоя вопит об этом, Вся в цветах и пропахшая бальзамом, И подушка, помятая изрядно, И кровати расшатанной, на ножках Не стоящей, скрипенье и дрожанье. Не поможет молчать и отпираться. Ты таким не ходил бы утомленным, Если б втайне греху не предавался. Расскажи же про радость мне и горе, И тебя, и любовь твою до неба Я прославлю крылатыми стихами. <1927>
Г. А. Шенгели
Виктор Гюго
644-646. Возмездие Nox[10] Срок замыслов твоих настал. Не трать минуты, О принц! Пора кончать: и ночь, и холод лютый. Вставай, иди! Во тьме почуявший воров, Дог Вольности, рыча, клыки вонзить готов; На цепь посаженный, он всё же лает грозно; Пора на промысел, — иначе будет поздно. Гляди, какой густой туман декабрьский пал; Как затаившийся разбойник-феодал, Прыжком свали врага, метнувшись из засады. Смелей! Солдаты ждут в казармах, водке рады; Тупое бешенство у них в сердцах гудит, И — в роли Цезаря — им нужен ты, бандит! Прикрой фонарь рукой, скользи неслышной тенью, Вынь нож, — удобный миг! — республика под сенью Доверчивости спит, твоих не видя глаз: Твоя присяга, принц, подушкой ей сейчас. Солдаты, выходи! Вперед, орда! Припрятав Поглубже стыд, вяжи народных депутатов И маршалов кидай в подвал, с ворами в ряд! Прикладом по спине в Мазас гони Сенат! Бей саблями плашмя судей, с глумленьем низким Стань, войско Франции, убийцей калабрийским! Глядите, буржуа презренные стада: Взвился переворот, что в горне зрел года, Как черным демоном подъятый меч кровавый! Нож в горло смельчакам, что борются за право! Грабитель, кондотьер, наймит бесчестный, — бей! Бей всех! Бодену смерть! Дюссубу смерть! Смелей! Что это за толпа на улицах, за тóлочь? А ну, картечью в них, солдаты, в эту сволочь! Пли!.. Власть народу? Вздор! Проголосует он Потом. Рубите честь! Рубите долг, закон! Пусть по бульварам кровь течет рекой! Бутылки Полны вином! Полны убитыми носилки! Кто водки хочет? Ночь, и стужа жестока; Хлебнуть неплохо. Эй, убить мне старика, Солдаты! Девочку на штык! Что там за крики? Мать? Саблей! Пусть народ, сброд этот полудикий, Дрожит, на мостовой кровавя каблуки! Париж осмелился протестовать? В штыки! Пусть наше мрачное узнает он презренье: Мы ведь — кулак, а он — лишь ум и вдохновенье! Народы чтут его? Старо! Нам быть умней: Помчим его в грязи, четверкою коней! Пусть дóхнет! Пусть его сотрут с лица земного! О пушки, харкните в него картечью снова! <1935> Искупление Шел снег. Стал гибелью недавний путь победный. Впервые голову орел понурил медный. Рок! Император брел и грезил наяву, Покинув позади горящую Москву. Шел снег. Зима на мир обрушилась лавиной: Равнина белая за белою равниной. Ни командиров там не видно, ни знамен. Уже ни центра нет, ни флангов, ни колонн. Вчера лишь — армия, сегодня — стадо. В брюхо Убитых лошадей вползали греться. Глухо Шел снег. На брошенных биваках ледяных Порою видели горнистов постовых, Замерзших и немых, — в чьи каменные губы Заиндевелые навеки вмерзли трубы. Сквозь хлопья сыпались то бомбы, то картечь. И, с удивлением почуя дрожь меж плеч, Кусая длинный ус, шли гренадеры мимо. А снег валил, валил. Свистал неумолимо Полярный ветр. По льду шагали день за днем — В местах неведомых, без хлеба, босиком. То не были бойцы, идущие походом, То призраки брели под черным небосводом — Заблудшая во тьме процессия теней. И снеговой простор тянулся перед ней, Без края, без конца, как мститель беспощадный. А непрерывный снег, слетая с выси хладной, Огромным саваном на армию налег, И каждый чуял смерть, и знал, что одинок. Удастся ли кому уйти из царства ночи? Враги — мороз и царь. И первый был жесточе. Орудия — долой: лафеты шли в костер. Кто лег — погиб. Толпой, вперив безумный взор, Бежали. Снежная жрала полки утроба: То здесь, то там рука торчала из сугроба, Маня измученных под снеговую сень. О Ганнибалов рок! Аттилы судный день! Фургоны, беглецы, носилок строй кровавый Сшибались давкою в минуты переправы. Ложились тысячи, вставало сто теней. Когда-то армии преследовавший Ней Спасал часы и жизнь: за ним гнались казаки. И еженочно — в бой! Готовиться к атаке!.. И тени, вновь ружье притиснув у плеча, Смыкались, — и на них, как ястребы крича, Наскоком яростным, безумной лавой дикой, Летели казаки, размахивая пикой! Да, гибла армия: ее снедала ночь. Был император там, — и он не мог помочь. Он был как мощный дуб, секире обреченный, Гигант, со славою еще неомраченной. Но вот Несчастие, зловещий лесоруб, К нему приблизилось, и оскорбленный дуб, Томимый призраком какой-то мести горней, Топор почувствовал, врезающийся в корни. Все гибли в свой черед — солдат и генерал; К шатру вождя сошлись те, кто еще шагал; С любовью тень его бессонную встречали, Клялись его звездой, в кощунстве уличали Судьбу, дерзнувшую на счастье посягнуть. А он — страх ощутил, к нему заползший в грудь. Ошеломлен бедой, воитель величавый Взор к богу обратил. Теперь избранник славы Дрожал; он понял вдруг, что искупает здесь Какой-то тяжкий грех, и, потрясенный весь, Пред легионами, не снесшими удара, Воскликнул: «Боже Сил! Ужели это — кара?» И громом прозвучал таинственный ответ, — Из мрака тяжкого сказал Незримый: «Нет». <1935> вернуться10
Ночь (лат.). — Ред.