Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 18 из 21

Думаю, что такую оголтелую жертвенность вскормили в детстве пионерские лозунги и бесчисленные примеры чужого героизма в годы испытаний и лишений. Стараясь соответствовать героиням, я приобрела со временем стойкое стремление обходиться без посторонней помощи. А на мужчин вообще никогда не рассчитывала. Не потому, что они были неспособны, а потому что я сама справлялась. И чрезвычайно этим гордилась. Бессознательно. Наверное, женскую беззащитность и слабость все-таки попрала эмансипация. Так называемые кисейные барышни давно не в чести. На дворе – эпоха сильных женщин. Они себе это право быть независимыми отвоевали и стали жилистыми – не в прямом, разумеется, смысле. Что тут хорошего? Женщины превратились в своевольных мужчин, а мужчины – в капризных женщин. Может, эмансипация и не чума двадцатого века, но чумка – точно.

Бумажку с телефоном Павла Алексеевича я хоть и взяла, а звонить не собиралась. Сунула в кармашек сумки, там она и сморщилась, свалялась.

Подруга насытилась экзотикой родины, наелась картошки с селедочкой, погостила в Подмосковье у родителей, посмотрела пару громких спектаклей и улетела к иностранному благоверному – до следующего приступа ностальгии. А я еще долго вспоминала лифт, курицу и водичку с лимоном в ресторане Хаммеровского Центра, не подозревая, что скоро мне предстоит там работать.

Глава 5. Ресторан «Баку»

Весна никак не переходила в лето. Каждый вечер я снимала надоевшие сапоги, втайне надеясь надеть поутру туфли. Однажды, обманувшись ярким утренним солнцем, надела и пожалела об этом, едва дойдя до троллейбусной остановки. Но возвращаться – плохая примета. Ноги мерзли, и я, не обращая внимания на взгляды прохожих, проделывала ими танцевальные движения, напоминая себе самой пушкинскую балерину Истомину – «и быстрой ножкой ножку бьет»… Только сверхзадачи у нас с Истоминой были разные.

В троллейбусе ноги мерзли еще сильнее. Вот, не форси! – форсунки забьются. Надо будет, чтобы не забились, надеть на ночь носки и сыпануть в них горчицы.

Освободилось место у окна, я села и припала к нему, как к плечу друга. Окно мое – кино мое! Смотрю опять про жизнь других, а моя – словно замерзает на месте.

– Ресторан «Баку»! – объявил водитель остановку без аппетита в голосе.

Я смотрела в окно, не фокусируясь ни на чем. И вдруг взгляд уперся в ЕГО машину. Она стояла на противоположной стороне улицы, у обочины, напротив входа в ресторан. Да, точно, номера я эти видела не раз и запомнила. Ни одной мысли не промелькнуло в голове, но вдруг, почти застряв в закрывающихся дверях, я коснулась тротуара обеими ступнями, как после прыжка с парашютом. Зачем я выскочила, оставалось пока неясным.

Машина стояла себе пустая. По ней было видно, что владелец оставил ее ненадолго, максимум, на полчаса. Вариантов у меня – не густо. Или ждать, когда он выйдет, или вычислить, где он может быть. Нет, ноги и без того замерзли. А туфельки-то кстати! Я смело двинулась к дверям ресторана. Время вполне обеденное – он мог быть тут.

Интерьер обычный, а народу полно. Видимо, кормят вкусно. Но одного беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы определить: его среди обедающих нет. Тем не менее, я, как немецкая овчарка, почуяла его присутствие.

Войдя в зал, я всем своим видом демонстрировала поиск.

– К сожалению, сейчас мне некуда Вас посадить, – начала привычно метрдотель.

– Я не обедать, – перебила я ухоженную даму утрировано деловым тоном, – тут у Вас должен находиться…

Его имя всегда производило впечатление. Но метрдотель отреагировала хладнокровно и даже ревниво:

– А откуда Вы знаете, что он здесь?

Сердце запрыгало – я на верном пути!

– Мы договорились встретиться, – спокойно, с достоинством, ответила я.

Еще разок окинув меня на всякий случай взглядом, выражающим ответственность и предупреждение – если что, мол, мы начеку! – метрдотель произнесла желанные слова:

– Он на втором этаже, в банкетном зале.

И бесстрастно указала рукой в сторону лестницы.

– Спасибо! – я сдержанно поблагодарила и, как только метрдотель скрылась, метнулась через две ступеньки наверх.

Двери в банкетный зал – высокие, белые, торжественные. Хотелось распахнуть их в обе стороны разом, как Наташа Ростова в фильме Сергея Бондарчука «Война и мир», застыв с широкой улыбкой в проеме на мгновение. Но я умела владеть собой и бесшумно приоткрыла только одну створку.

В зале, похожем на танцевальный, стояло всего два-три стола – и никого из посетителей. Только он один, на фоне салатового цвета стены с вилкой и ножом в руках. Жует. Кушает…





Мы сразу встретились глазами, потому что он смотрел на дверь, когда я приоткрыла ее и, не дожидаясь особого приглашения, вошла. Не отрывая от него хулигански лукавого взгляда, я шла к его столу крадущейся походкой, словно еще не была обнаружена. Как будто государственную границу пересекала.

Он положил вилку, тоже не отрывая взгляда, и вытер рот салфеткой. Потом встал, не выходя из- за стола, будто собрался произнести речь. Я заговорила первая – на всякий случай, прежде чем он вдруг разразится нравоучительной тирадой:

– Здравствуй, любимый! Приятного тебе аппетита! – cлова звонко ударились о лепнину высокого потолка.

Он только широко открыл глаза.

– Спасибо. Присаживайся. Сюрприз ходячий. – Без раздражения покачал головой застигнутый врасплох артист, сел и откинулся на спинку стула, пережевывая, улыбаясь и глядя мне молча в глаза.

– Я машину увидела… Соскучилась! Но если бы ты был не один, я бы сделала вид, что ищу кого-то!

– А если бы я в этом смысле не был в тебе уверен, я бы давно перестал с тобой общаться. Есть будешь? Рад тебя видеть.

– Да я вообще-то…

– Решай скорей, а то я тороплюсь. Галя, – обратился он к официантке, появившейся откуда-то из стены, – принесите чистую тарелочку, пожалуйста.

– Нет- нет, я не голодная!

Мой протест заключался в нежелании нарушать его расписание. К тому же, если он уйдет, я останусь сидеть тут одна, под прицелом обслуги. В такой обстановке есть тем более не хотелось. В принципе, всё, чего я желала, уже свершилось – мне удалось его увидеть. Можно было уходить.

Официантка принесла тарелку. Он сам положил мне какой-то салатик и что-то из овального блюда с закуской, неуклюже приподнимая руки, чтобы не испачкать рукава белоснежной рубашки. Мелькнула перед глазами красивая запонка.

Он смотрел мне в лицо, улыбаясь слегка натянуто. Ел и время от времени покачивался, как китайский болванчик.

– Kак твои дела? – дежурно поинтересовался он между глотками чая из стакана в подстаканнике, какие приносят в поездах, только изящнее. – Ты поешь, поешь, не сиди!

Еще бы добавил: «Не теряйся, налетай!» Как голодной собаке, которую подпускают к хозяйскому столу. Получалось, что, выскакивая из троллейбуса, рискуя переломать себе ноги, я всего лишь надеялась, что меня покормят. Никогда бы ради этого не выскочила.

– Мои дела, как сажа бела, – сказал я, зная, что сейчас его это меньше всего интересует – как любого человека, когда он торопится в другую от вас сторону.

– Остроумно. А у меня сейчас худсовет. Горкому партии финал спектакля не понравился. До премьеры неделя, надо срочно ломать концепцию. Аврал!

Он еще раз тщательно вытер рот салфеткой, встал и надел светлый пиджак. Обошел стол и поцеловал меня в щеку.

– Всё, убежал. Поешь все-таки. Позвоню.

И побежал ломать концепцию.

Я смотрела на белую, льняную салфетку с послеобеденными вензелями – следами любимого рта. Может, забрать с собой? – подумала я с тоской. Но брать то, что плохо лежит, не позволяло воспитание. Посидела несколько минут, преодолевая охватившую вдруг усталость. Потом вышла на улицу. Машины уже не было. Какая пустая, безрадостная обочина…

Глава 6. Поваренок

Работа по профессии по-прежнему оставалась мечтой, досягаемой урывками на той или иной съемочной площадке «Мосфильма». После каждой съемки мне выдавался талон с означенной суммой, равной одной десятой среднемесячной зарплаты. Через две недели по талону я получала деньги в квадратном окошечке кассы. Их хватало на три пары колготок, которые скоропалительно рвались, призывая обладательницу зарабатывать чаще и больше.