Страница 22 из 33
Теперь этот вопрос был, по всей вероятности, решён.
Криво усмехнувшись, Миреле затянул потуже пояс своего тёмного однотонного одеяния — только ярко-лиловая прядь в волосах нарушала гегемонию коричневого цвета в его облике, но он, поразмыслив, не стал прятать и её.
«Всё, что у тебя есть, можно обратить в собственную пользу, — думал он, пристально глядя в глаза собственному отражению, как будто хотел испепелить его взглядом. — И всё, чего у тебя нет — тоже».
Завершив приготовления, он вышел в окончательно облетевший сад и отправился по знакомой дороге.
Напротив дерева абагаман, ничуть не изменившего свой облик и всё так же простиравшего тёмно-розовые ветви, украшенные фиолетовой кроной, над грудой опавших листьев, Миреле ненадолго остановился, смотря перед собой с таким же отрешённым безразличием, как во время своей первой прогулки по осеннему саду.
Он ничего не чувствовал и не думал, но что-то всё-таки не позволило ему просто пройти мимо, не удостоив деревце своим вниманием.
Это было нечто вроде знака или обряда, смысла которого он сам не понимал. Быть может, это было как-то связано с предыдущей жизнью — той, от которой у Миреле не осталось ни одного воспоминания.
Он увидел Ксае сразу же, как только открыл калитку и вступил в садик, окружавший павильон — тот работал возле клумбы, подвязывая ветви какого-то кустарника: актёрам не полагалась иметь слуг, и большую часть работ приходилось выполнять самостоятельно.
Подавить моментально всколыхнувшийся, инстинктивный страх всё-таки не удалось, но Миреле смог ничем себя не выдать. Он остановился, выпрямив спину и глядя на Ксае из-под наполовину опущенных ресниц — со всем презрением, на которое только был способен.
Тот отвечал ему прямым, ничего не выражающим взглядом. Ветер развевал его длинные ярко-алые волосы, сейчас, в окружении осеннего пейзажа, смотревшиеся чуть более органично, чем летом. Всё-таки облик Ксае, когда он был не на сцене, удивительно ему не шёл.
«Я физически слабее, и ты можешь, при желании, прихлопнуть меня, как бабочку, — думал Миреле. — С этим ничего не поделаешь. Но, с другой стороны, у меня нет любовника-шлюхи, который готов изменять мне со всеми подряд, и которого я не в силах бросить, потому что — какая незадача — люблю его и не могу ничего с собой поделать. Так что кто из нас более жалок — это ещё большой вопрос».
Он зло усмехнулся, чувствуя внутреннюю победу.
Ветер сорвал с веток несколько остававшихся на них листьев, и они с шуршанием полетели под ноги Ксае.
— Я за вещами, — сказал Миреле, стараясь говорить холодно и спокойно.
Однако голос его, подхваченный ветром, прозвучал по-мальчишески звонко — Миреле услышал его как будто со стороны и вздрогнул, словно до него донеслись обрывки прежде любимого, но почти позабытого напева.
Ксае пожал плечами, и Миреле прошёл мимо него, чувствуя, как по спине стекают струйки холодного пота, однако внешне оставаясь абсолютно равнодушным.
В доме, к счастью, никого не оказалось.
Миреле принялся собирать вещи с большей поспешностью, чем ему бы хотелось. Впрочем, вещей было немного — сказать по правде, он пришёл сюда ради единственной из них: свитков с выписанными из книги сценами. Это была работа, которую он проделал, и она не должна была пропасть — он не собирался позволить Ксае и Ихиссе отобрать у него ещё хоть каплю того, чем он обладал.
Он боялся того, что его записи просто выбросят, но они оказались сложены — без особой аккуратности, так что выражение «свалены в кучу» подходило, наверное, больше — вместе с одеждой на кровати Миреле. Тот сложил их в книгу из библиотеки, завернул все собранные вещи в покрывало и вышел, прижимая свёрток к груди.
Ксае всё ещё работал в саду, даже не потрудившись переодеться — вид человека в цветастом шёлковом халате и с мотыгой в руках казался смешным и странным.
«Тебе ведь плевать на цветы, которые здесь растут, — мысленно сказал ему Миреле. — Это Ихиссе они нравятся, но сам он слишком ленив и слишком любит свои белые руки, чтобы пачкать их в земле. Ты делаешь за него всю грязную работу и выполняешь все его капризы, а ещё вынужден каждый вечер сторожить, как бы он не пошёл налево. Ты по-настоящему жалок».
Ксае как будто услышал и поднял голову.
— Надеюсь, ты выучил свой урок, — сказал он холодно.
Миреле передёрнуло.
«Твоя очередь будет следующей», — подумал он, стиснув зубы, и усилием воли заставил себя не ускорять шаг.
Возле «лазарета» — павильона, в который переносили заболевших или раненых, он ненадолго остановился, чувствуя что-то, слабо напоминающее сожаление. Это место нравилось ему, хотя и внушало оторопь одновременно — внутри была очень простая и строгая обстановка, ни следа от ярких, кричащих цветов, которыми был полон весь квартал, ни единого украшения, исключая статуэтку Великой Богини на небольшом алтаре. Это место должно было быть под стать женщине, которая его посещала.