Страница 21 из 33
***
В следующий раз Миреле довелось увидеть солнечный свет два месяца спустя, когда осень была в самом разгаре.
Он появился на аллее и обвёл взглядом знакомо-незнакомый сад — казалось, что в последний раз он был здесь лет десять тому назад. Или, может быть, в далёком детстве, когда все предметы кажутся гораздо больше, чем есть на самом деле, так что потом, увиденные во взрослом возрасте, они вызывают смешанное чувство удивления, печали и разочарования.
Это был тот самый сад, но в то же время совсем другой. Впечатление усиливалось от того, что все деревья были в багряном и золотом уборе — зелёному цвету здесь совершенно не осталось места. Это казалось каким-то неестественным — как будто на давно знакомой картине, всю жизнь висевшей на соседней стене, кто-то взял и перекрасил цвета.
Миреле сделал несколько шагов и остановился, чтобы отдохнуть — ходить ему всё ещё было тяжело, и переломы срослись не окончательно. Со стороны казалось, что он любуется листопадом, но он был далёк от этой мысли — ветер, дувший ему в лицо и бросавший под ноги золотисто-оранжевые и багряно-алые листья, был для него таким же испытанием, как и очередные несколько шагов по аллее, как горбатый мостик, перекинутый через вытекающую из пруда речку, как каменная лестница с десятью ступенями. Испытанием, которое следовало преодолеть.
Отдышавшись, он двинулся дальше. Осенний пейзаж вызывал у него мало чувств, хотя он и созерцал его с отрешённым видом в те минуты, когда вынужден был снова замереть, морщась от боли — у него были сломаны два ребра.
Пройдя по берегу пруда, он свернул на одну из боковых аллей, уводившую вглубь сада и совершенно занесённую листьями. Там ему встретился Алайя, судя по всему, наслаждавшийся именно тем, чему так мало значения придавал его ученик — любованием осенним садом.
— Госпожа уже разрешила тебе прогуливаться? — спросил он, всматриваясь в лицо Миреле с пристальным равнодушием.
— Да, — сказал тот, глядя сквозь него, как сквозь прозрачную картинку.
Алайя молчал, о чём-то думая, Миреле не двигался с места.
— Как только окончательно поправишься, я переселю тебя в другой павильон, — решил, наконец, Алайя. — Да, и можешь появляться на вечерних репетициях.
Услышав это, Миреле удостоил его взглядом. История о том, что произошло, облетела весь квартал со скоростью ветра, и каждый знал её во всех подробностях. Чтобы не ловить на себе чужие взгляды, Миреле предпочитал вообще не смотреть по сторонам — он глядел только прямо перед собой, сжав губы и чуть прикрыв глаза, отчего выражение его лица казалось надменным и презрительным, точь-в-точь как у Алайи. Миреле было безразлично, что тот к нему испытывает: жалость, снисхождение или желание пристроить бесполезного новичка хоть куда-то, пока он непригоден для танцев, но возможность вновь приходить на драматические репетиции казалась справедливым приобретением в обмен на цену, которую он уплатил.
Так и должно было быть, и Миреле не чувствовал благодарности.
Впрочем, скорее всего, Алайя сделал это не из возвышенных побуждений, а из присущих ему вредности и мстительности — услышанные в полубеспамятстве разговоры помогли Миреле понять, что они с Ксае были давними врагами. На последнего, с его каменным лицом и самообладанием статуи, вряд ли могли действовать уничтожающие выговоры и насмешки, и Алайе приходилось довольствоваться другими методами — например, поддерживать тех, кто вступал с Ксае в открытое противоречие.
Так что теперь они с надменным учителем были вынужденными союзниками, и это таило в себе многочисленные преимущества, но сейчас Миреле едва заставил себя поклониться ему и двинулся дальше. Он решил, что пройдёт с начала и до конца четыре аллеи — ни шагом меньше — и никакая боль не могла заставить его отступить от намеченного плана.
Неделю или полторы спустя он уже чувствовал себя настолько лучше, что вопрос о переезде был решён — комната, в которой Миреле провёл в одиночестве почти два с половиной месяца, требовалась для других больных. Ему же предстояло вернуться в свой прежний дом за вещами и переселиться в другой павильон, расположенный в противоположном конце сада.
— Если хочешь, я попрошу кого-нибудь сопроводить тебя, — предложил Алайя с присущим ему безразличием в голосе, так что трудно было верить в его искреннее желание помочь.
— Нет, спасибо, не надо. Я могу и сам, — коротко ответил Миреле.
Не то чтобы он больше не боялся Ксае, но что-то подсказывало ему, что тот не станет нападать на него два с половиной месяца спустя, безо всякого нового повода, на глазах у всех.
Предоставлять же ему повод Миреле не собирался. Пока что.
Перед тем, как выйти на улицу, он тщательно оглядел самого себя в зеркале. Сломанный нос сросся не слишком ровно, отчего на нём образовалась горбинка, а левую бровь пересекал выпуклый шрам, лишивший её части растительности — это Ксае вдавил его лицом в осколки вазы — но Миреле даже не собирался всё это прятать.
Наоборот, он зачесал волосы в высокий хвост, открывая лоб, и смотрел на самого себя с чувством, напоминающим удовлетворение. От прежней его красоты, которая, надо думать, и заставила Ихиссе произнести слова: «Ты такой милый» не осталось и следа — помимо нанесённых увечий, с лицом Миреле произошли и другие изменения: щёки запали, скулы выделялись очень чётко, и приобретённая угловатость черт совсем ему не шла.