Сталь

Мы вышли из туннелей рядом с центральной площадью рынка у большого фонтана. Публичный квартал остался позади. Чумазые, покрытые пылью, грязью и засохшей кровью, впечатление мы производили неизгладимое. Рынок полон народа, и нас старались обходить стороной — к моему вящему удовольствию.

Хамира долго отмывала собственные руки и мое лицо в фонтане; там собиралась вода, обычно после дождя, грязная и замусоренная. Правда, нам было все равно. Она оттирала с моей кожи присохшие пятна, а я сжимал сверток с сопящим чудом, словно единственное спасение в этом мире. И даже не вспоминал, что прямо сейчас за каменными стенами решалась судьба целой семьи. И моя в том числе.

Блэз что-то бормотала себе под нос, слишком внимательно изучая испачканное лицо, тихо сопела и фыркала. Я не мог поймать ее взгляд, она постоянно отводила глаза. Мне кажется, после уничтожения пещеры девочка больше никогда не будет спокойной и расслабленной.

- Хамира. Что ты там говоришь?

- Ничего.

- Ты что-то шепчешь. Волнуешься о… парне, которого мы оставили?

Она отрицательно помотала головой, не слишком убедительно; сказала, что все готово и мы можем идти. Жестом показала мне направление дальнейшего пути. А потом улыбнулась и застыла. Глаза так широко открыты, не мигают, словно стеклянные. В них стояли еле заметные слезы. И ресницы дрожали. Она проговорила тихо и безразлично, слишком буднично. Словно надеялась, что я ничего не услышу.

- Спаси меня…

И тут же сорвалась с места, убегая сквозь толпу вперед. Мне оставалось лишь следовать, почему-то внутренне соглашаясь с ней и старательно делая вид, что только что не было сказано ни слова.

Позже мне пришлось понять: я должен был тогда с ней поговорить.

***

Вопрос, как быть с ребенком, между нами не обсуждался. Девчонка точно знала, как поступит дальше, — я просто шел следом. Мы удалялись от шумного крикливого рынка и сонного публичного квартала; уходили далеко от подпольной торговли, в противоположную сторону от особняка Зэиро. Узкими улочками, сквозь порушенные временем здания, мимо свалок и мусорных костров для бродяг. Я знал, что малыша на глаза всех зверей приносить нельзя — не зря от него пытались избавиться.

Ребенок, пусть и не родной, был одним из слабых мест Хамиры. И, надавив на это слабое место, кто-то рассчитывал размазать ее до конца. Я догадывался, кто именно.

Поэтому сейчас мы остановились перед маленьким опрятным домиком с небольшим домашним хозяйством. Подобная чистота в нашем городском кольце — практически исчезнувшая редкость. Я уже точно знал, что за хозяином этого дома присматривали звери.

Они принадлежали Хамире.

Дверь была открыта, и мы вошли. Без стука или словестного предупреждения — этой девчонке так можно. За стенами царила мертвая тишина, будто совсем недавно дом опустел. Живое присутствие обнаружилось только в центральной гостиной — да и то живым его можно назвать с большой натяжкой.

Инвалид, прикованный к постели, убитая горем женщина и обозленный на весь мир подросток — все они обратили потухшие глаза на нас; и у каждого стояли слезы.

Мы переступили порог, и Хамира внезапно упала навзничь, словно ее подкосило. Низко склонилась перед ними, пала на колени и уперлась лбом в пол. Я стоял позади нее и видел, как начинает плакать женщина и как зло вскакивает парень. Он кричал на нас, отчаянно жестикулируя, поносил Хамиру на чем свет стоит, проклинал и грозился убить — до тех пор, пока глава семейства не потребовал от него тишины.

«Ты обещала. Обещала нам! Да чтоб ты сама…» Его слова звенели в моих ушах, страхом сворачиваясь под сердцем. Он даже не скрывал, что желает девушке смерти.

Хамира не поднималась. Не отвечала. Ждала. Я молчал.

Мужчина не сказал ни слова, стараясь даже игнорировать наше присутствие, отвернувшись к стенке, — один наш вид был ему противен. А вот женщина быстрыми движениями приблизилась к сгорбившейся девчонке и сжала ее в объятиях, утыкаясь носом в спутанные черные волосы.

Я первый раз видел, как Хама плачет — как положено человеку, с чувством, навзрыд, захлебываясь солеными слезами и заикаясь от нехватки воздуха при каждом слове. Молодой человек, глядя на темный дрожащий комок, осел рядом с отцом и закрыл лицо и уши руками.

- Могу ли я просить вас о помощи, — мелкая повторяла лишь одно и то же, постоянно моля о прощении. — Простите, простите меня. Могу ли… Господи…

Женщина трепала ее по плечам и рыдала вместе с ней —  они делили боль на двоих. Старушка не держала на нас зла. Сердце сжималось; потихоньку осознавая, перед кем мы стояли, я содрогался от тоски. В складках плаща захныкал ребенок.

Они встрепенулись, одновременно поднимая головы; Хамира все еще хлюпала.

- За этим малышом приглядывала Мари. Ее… сын, — хриплый голос стучал в больной, настороженной тишине. — Прошу, приютите его. Мне некому больше доверять, молю…

Старушку пошатывало, пока та пыталась спешно подняться. Костлявые руки с истертой повисшей кожей тянулись ко мне, как утопающий к спасательному кругу.