За Барраяр!

Николас выпил с ним чаю, вспомнил прошлое и твердо отказался. Уходя, Ксав сжал его руку, крепко, больно. И сказал – ты еще не видел Барраяра, наблюдатель. Посмотри предгорья. Не в бинокль. Глазами. И ушел.

Николас проворочался на кровати до утра, а утром стер лист из ежедневника и развернул карту Барраяра. Взгляд его уткнулся в маленькую точку с надписью Донья.

Цетагандийцы не знали, что неугомонный наблюдатель, вечно вляпывающийся в какие-то неприятности, один поехал в провинцию близ партизанского фронта. Чтобы посмотреть самому и получить доказательства преступлений против мирного населения, если они есть.

Те фотографии, которые он так никуда и не довез – а из-за плохой связи не отправил заранее – остались в его памяти. Все. По номерам.

Уничтоженные фото № 1-92.

Убежище, дети, сгрудившиеся на полу подвала. Мальчишка в рукавицах и с клещами в руках на крыше. Старуха, замотанная в платок, копает канаву – пресечь путь огню. Черно-белая маленькая кошка выпрыгивает из окна горящего дома.

Он приехал в Донью за сутки до этого. Маленький сплошь деревянный городок – лишь пара каменных зданий по центру. Взрослых мужчин почти не было, и Николас уже знал, что не принято спрашивать, куда они ушли. У него была записка к хозяйке одного из домов от ее брата.

Хозяйку звали Мария Воронина, маленькая смуглая брюнетка под стать имени, очень энергичная и вместе с тем немногословная. При ней жили четверо детей от двенадцати лет до двух. Старший, Кирилл, мечтал уйти в горы к отцу. Прочитав записку, она показала гостю его комнату и сказала лишь, что жить он может, сколько вздумается.

Этого «сколько вздумается» и оказалось до следующей ночи.

Николаса разбудил отвратительный режущий звон откуда-то из-за окна, одновременно с этим его сдернули с кровати и сунули в его руки младшего ребенка. Мария в ночной рубашке и сапогах открывала двери, темная холодная ночь ворвалась в дом. Кирилл остался при ней. Сирена продолжала надрываться со столба, и уже видно было, что по улице бегут люди.

– Бегите с девочками, они знают, – Мария подтолкнула его. – Быстро!

Николас успел механически отметить, что в ночном небе появились какие-то странные летящие звезды, и эти звезды летят к городу. Дальше его еще толкали, и тянули за руку, и кто-то перекрикивал сирены, крича «быстрей, быстрей, быстрей!», и он прижимал к себе ребенка и боялся повредить ему. За ними задвинулась тяжелая каменная дверь тускло освещенного подвала.

– У тебя есть тряпка? Ты не знал, да? – спросила ангелического вида девочка, одна из дочерей Марии. – Тебе нужна мокрая тряпка закрыть лицо, вдруг пойдет дым.

– И будет гореть, – отозвалась ее сестра. – Сразу везде. И пахнуть гарью. А ты прижмешь тряпку и побежишь через это.

Она прижимала к себе плетеную корзинку с котятами.

Николас огляделся. Кроме него, в подвале были дети и совсем древние старики, две молодые мамы с младенцами – одна как раз кормила грудью, шепотом что-то приговаривая.

Комм был у него на руке. Он успел сделать два снимка, а потом подвал тряхнуло, посыпалась пыль и крошка, и на некоторое время он перестал слышать. Девочка схватила его руки, показала ему, что надо закрыть уши и лежать. Тряхнуло снова, еще раз, еще. Снаружи вполз запах дыма. Кто-то сунул в руки Николаса мокрое полотенце.

Слух вернулся, преувеличенно, неприятно четкий. Надсадно, захлебываясь, кричали оба младенца. Двухлетний Воронин-младший тянул в род подол платья сестры и жевал, Николас с раскаянием понял, что в какой-то момент просто потерял доверенного ему малыша, а девочки справились.

Приоткрылась дверь, командный жесткий голос рявкнул:

– Трое на тушение пожара!

К двери пошел сам Николас, девчонка-подросток и сухонькая, но бойкая старушка, замотанная в мокрый платок по грудь. Командный голос, как оказалось, принадлежал старику на деревянной ноге. Комм Николаса фиксировал – дети в убежище, костры домов в ночной темноте. Женщины с лопатами, пучками веток, ведрами воды. Подростки на крышах, забрасывающие песком зажигательные бомбы, продукт местных барраярских заводов, работающих на новые власти. Один из мальчишек, увидев Николаса, широко улыбнулся ему и помахал в кадр.

Группа барраярок деловито передавала воду по цепочке, Николас побежал помогать, ему правильно завязали на лице полотенце, теперь он напоминал себе пустынного кочевника из древней истории. С грохотом и столбом искр обвалился горящий дом через улицу от них. Дом Ворониных. Старуха с лопатой что-то напевала и покачивалась, пока рыла канаву.

– Она… больна? – осторожно спросил Николас.

– Да нет, дождь вызывает, – охотно пояснила девчонка рядом. – Песенка такая есть, дождь вызывать.

– Вы в это верите?

– Не очень. Ну, а вдруг получится.

Уничтоженные фото № 180-220.

Гигантское пламя над городом, кажется, будто рука древнего монстра из легенд ведет в небе, постепенно раскручивая, огонь свечи. И вот оранжевая капля становится смертельной жадной воронкой, тянущей в себя, сжирающей все, что может гореть.

Это был город Эпидамнос в предгорьях, где, по слухам, укрывали форкосигановцев. Николас собирался туда и, к счастью для себя, не успел. Ночью на привале он проснулся от того, что маленькая кошка из Доньи рычала и дыбила шерсть, стоя на краю телеги, и этот низкий рычащий звук чем-то напоминал сирену. Беженцы повскакивали все, и все увидели это – теплые, золотые, даже красивые вспышки над Эпидамносом. Словно свечи на елке в Зимнепраздник. Они вспыхивали, перебегали, сливались и слились в огромную всепожирающую свечу.