За Барраяр!

– Перед вами приказ. Когда в саду прививают дерево, то безжалостно уничтожают дикие ветви. Глупо ждать плодов прогресса от непроходимых зарослей колючего терна. Я даю вам топор и надеюсь, что вы не воткнете его себе в ногу, а научитесь формировать крону барраярского сада. Пусть пламя ярости очистит нас от нерешительности. Пусть наша скорбь обернется очистительным огнем и выжжет ту грязь, в которой мы оказались.

Генералы выдохнули. Расстрелы будут, но начнут не с них. Защелкали стилусы, зашелестели бумаги. В приказе кроме витиеватых намеков на то, кому надлежит быть санитаром сада, значилось три пункта. Отправить захваченных на перевале пленных на объект А-121. Разрешить расстреливать на месте за помощь повстанцам лиц с десяти лет. Уничтожить все населенные пункты в предгорьях на расстоянии пяти километров от самых известных мест обитания бандформирований. Полоса выжженной земли – дурной помощник. Оставшихся в живых жителей переправить на побережье для строительства нового стратегического объекта.

Эти формулировки были гем-генералам ближе и понятнее рассуждений о священной ярости. Жечь оружием они умели лучше, чем глаголом.

***

Мирное время – это промежуток среди войн. Сейчас на Барраяре каждое мгновение, в которое можно закрыться в своем домике и выдохнуть, считается счастьем. Особенно если есть с кем его разделить.

– Выключи кровать. Она будет сбивать тебя с ритма. И меня.

– Это же из какого-то вашего неприличного анекдота… да?

– Конечно. Ты уже знаешь барраярский фольклор.

Дани дотянулся до пульта – пробегавшие по кровати медленные волны постепенно затихли. Пожалуй, да. Пожалуй, это стало мешать. Без таблеток Доминик перестал быть вялым и механически, неприятно покорным. Вместо долга и больной зависимости после звездных ночей в госпитале между ними установилось теплое доверие. Во всем. В постели тоже. Ни один из двоих не пытался определить это чувство каким-либо словом и не говорил о нем.

– Подожди, – Кайсар нехотя, но уверенно отстранил Доминика. – Не надо торопиться. Спешка делает это…

– Голой пошлой физиологией, я запомнил.

– Вот-вот. Кроме того, я тебе не рекомендую как твой лечащий врач.

Они оба тихо засмеялись. Дани развернул его, зачерпнул из деревянной шкатулки пахнущий водорослями прохладный крем. Неподготовленное тело отзывается на вторжение не горячей нежностью, а болью.

Когда дверь открылась, Доминик не сразу что-то понял – он был к ней спиной. Женский вскрик, звон чего-то разбитого, быстрые шаги в шорохе легкой домашней юбки. Дани уже вскакивал с кровати.

– Это ты не закрыл чертову дверь?!

– Это твоя чертова дверь! В твоей чертовой комнате…

– В твоем чертовом замке! Да оденься ты!

Скользкие от крема руки Дани оставляли на белье пятна и не справлялись с застежками. Электричество в очередной раз замигало – нашло время. Доминик оттолкнул мешавшего ему Кайсара, вытащил свои штаны почему-то из-под кровати, места в комнате было слишком мало для спешного одевания двоих. Он впрыгнул в сапоги и рубашку. Рубашка оказалась шелковым халатом с лотосами, но на это Доминик не обратил внимания.

– Вивьен! Вивьен!

Служанка с писком отпрянула к стене.

– Лина, где графиня?!

– Побежала прямо вниз, спешила. Я ей говорю: что-то вспомнили, наверно, нежданно, ваша милость? А она…

Доминик несся через три ступеньки, не слушая, черный ход оказался ближе, он накинул куртку, подбитую овчиной – садовник убирал в ней листья и, судя по запаху, удобрял что-то в цветнике.

Вивьен не было снаружи. Следов на свежем снегу тоже.

– Она не научилась водить кар? – доктор догнал его, одетый почти аккуратно, только не по погоде.

– Нет! Она боится! Значит, где-то здесь… Давай в ельник.

Слуги заинтересованно смотрели за тем, как оба хозяина – свой и пришлый – углубились в елки бегом. Сапоги Доминика и домашние туфли Дани оставляли параллельные цепочки следов.

Следы женских туфелек вели к площадке-стоянке каров, поднявшийся снег заметал их. Но этого ни Доминик, ни Дани еще не увидели.

***

Война снова вступала в свои права, едва давая передохнуть и тем, кто нес ее за спиной, и тем, к кому пока лишь долетали искры.

После удачи с Исследовательским Центром охрану усиливали везде, но Фалькон действовал дерзко. Сейчас они шарят по лесам, ищут, где затаился враг. А враг не ложился на дно. Он решил вырвать кусок мяса у военных. На окраине, за улицей Хризантем тянулся забор с колючей проволокой. За забором держали тренировочный лагерь. Известное место, которое доказало – чудовищами не рождаются, ими становятся. Здесь будущие элитные бойцы привыкали к пыткам и смерти. Сюда доставляли пленных барраярцев из сопротивления. Для кого-то объект А-121, более известный как «Последняя черта», был пугалом, вроде черной-черной комнаты. Стефан Фалькон знал, что это не легенда. Но скоро останется только ею.

Рик скрючился в кузове машины, и на поворотах его придавливал мешок крупы. В узкую дыру между досками он видел улицу, редких прохожих, лужи. Проехали знакомую булочную, запах свежего хлеба немного разогнал повисшую в кузове бензиново-рыбную духоту. В ящике слева начали размерзать кривые красные рыбешки. Рик отлично помнил, как освобождали его, и хотел так же спасти кого-то сам. Документы на въезде проверили, кузов – нет. Правильно, кто сюда сунется, они смотрят на выезде.