Страница 86 из 134
И все это на бумаге собственноручной бабушкиной выделки! И никаких больше слов, кроме скромной подписи "Альбин".
15 августа. С письмом покончено. На сей раз я доверил его почтарю; судьба в прошлый раз ясно дала мне понять, что благоволит к моему эпистолярному пылу.
Готово. Все девятнадцать цветочков-деточек пересажены и снабжены более чем обильной едой. Только Араукария отказалась от угощения. Бабушка избаловала ее разными деликатесами вроде гуано, к лошадиному удобрению она относится чуть ли не как к оскорблению.
Теперь достать бы еще немножко солнечного света - хоть из-под полы!
16 августа. Основные силы стрижей уже выступили в поход. В вечернем небе остался лишь их последний отряд - уборщики: громко крича охрипшими голосами, они снимают декорации с намалеванными облаками и "сдают в реквизитную износившиеся за лето костюмы. В духовке внутреннего, двора ночь уже замешала из тени свое тесто и дает попробовать его перед сном жмурящимся от усталости цветочкам-деточкам. Ах, какие дивные грезы залетают вдруг в голову! Наблюдать бы сейчас комариный танец в косом срезе золотящейся пыли над бабушкиной могилой на кладбище, валяться бы на траве, прислушиваясь к послеобеденному концерту стрекоз и кузнечиков и запечатлевая вмятинами тела свою сопричастность дышащей изумрудом лужайке; или прогуливаться бы вдоль садовых загородных участков, то раскланиваясь с заспанными Подсолнухами за оградой, то важно беседуя с Крокусами о зримых преимуществах старости.
И вот как раз теперь ни одной пары ботинок!
17 августа. Нужны ли счастью ботинки? Кактея вновь написала, хотя и куда более грубо, чем в прошлый раз, когда она меня заставила поломать голову над ответом. "Цветы? - пишет она и жирно подчеркивает глагол. - Я их ненавижу".
Что ж теперь будет? Признаться, я в замешательстве.
Во всяком случае, можно констатировать, что она более сложный человек, чем я думал.
Портье организовал контрольную комиссию, которой поручено установить, не осталось ли у меня еще удобрение. По счастью, владельцы цветов взяли это дело в свои руки. Удобрение-то у меня, конечно, осталось, и я рассовал каждому из этих вынюхивателей по пакетику с просьбой передать поклон их цветам. Во всех окнах теперь видно, как они колдуют над горшочками с Геранью, препровождая к корневищам сих усохших созданий столь счастливо посланный дар. И глянь-ка (и понюхай-ка): аромат удобрения веет уже отовсюду, и никто больше из-за него не волнуется.
18 августа. Не ложился всю ночь, шлифовал ответную строчку Кактее. Привожу ее с полным сознанием выполненного долга. "Но разве не цветут и Кактусы? - пишу я. - И даже самое мрачное старческое чело проясняется, стоит упасть на него солнечному лучу!" Подписываться не стал, чтобы не отвлекать ее от смысла сказанного.
Так-то. А теперь мигом к сапожнику - потолковать насчет кредита. Пригласит меня Кактея, положим, на кофе - что ж мне к ней, в чулках, что ли, являться?
При нужде, как я сейчас заметил, разверстые мысы можно прихватить и бечевкой. Прогуталинить только как следует, и не будет заметно. Придется, правда, вышагивать с особенной осторожностью, но куда мне торопиться?
19 августа. С сапожником мне крепко повезло, оказалось, он поклонник альпийских фиалок. Сразу заспорили о новейших достижениях в их выращивании, да так увлеклись, что ему пришлось вывесить табличку на двери: "Закрыто по болезни". Он намерен, по его признанию, вернуть изнежившимся в условиях цивилизации экземплярам их сурово-первозданный альпийский вид. И то сказать, держит он свои фиалки сугубо по-спартански: в глиняных вазах, заполненных гравием и водруженных - на платяной шкаф в спальне, над которым висит альпийский пейзаж. Рядом полинявшее большое фото, запечатлевшее серебряную свадьбу сапожничьей четы. Сапожничиха меж тем и сама, как говорится, слиняла и получает в каждый узаконенный красный день по фиалке на могилу - из тех, что не вышли ростом. Она уже не раз, рассказывает сапожник, являлась ему во сне и горячо благодарила за фиалки. Думаю, ей важен символ, а не сами фиалки.
А о ботинках своих я так и забыл и сапожнику не сказал ни слова! Придется завтра наносить визит фрау Бритцкувейт, укрепив их бечевкой.
20 августа. Она была очаровательна, как всегда; разве что волосам, вообще-то седым, придала теперь зеленоватый оттенок, а не голубоватый, как прежде, но объясняется это не столько модой, сколько требованиями рекламы. Идя навстречу многочисленным пожеланиям, фрау Бритцкувейт расширила задачи своего института за счет помолвок на цветочной основе. Партнеры знакомятся, называя друг другу - под соколиным, поощрительным взором фрау Бритцкувейт, разумеется, - свои любимые цветы. Уместные в букете сочетания создают основу для дальнейших планов. Этот метод принес уже фрау Бритцкувейт четыре брака, один развод и двенадцать помолвок. Так что волосы ее недаром покрашены в цвет надежды.
21 августа. Друг мой пастор опять совал ко мне свой вынюхивающий нос. Несказанно рад, говорит, моему увольнению, потому-де, что в великой выгоде от него окажется теперь моя душа. Так-то оно так, только без жалованья остался я, а не душа, ответил я.
Уже вторично причастные к разведению цветов соседи (их женская половина, надо полагать) тайком устроили мне овацию. Сначала пришла открытка: "Спасибо за удобрение! Двенадцать Гераней, вновь познавших радость жизни". А только что - я как раз выносил мусорное ведро - во двор посыпались изо всех окон аплодисменты в мою честь. Обстоятельство тем более примечательное, что аплодировавшая публика должна была прятаться за гардинами, чтобы не попасть на глаза противникам цветов. Счастье за счастьем! Снова открытка от Кактеи. Правда, смысл ее для меня слишком темен. "Кактусы, - пишет она, - цветут из вредности, цветы - от глупости. Или вы полагаете, что элегантность дьявола - плод всего-навсего хорошего воспитания, а невзрачность ангелов - только хитрость?"
Если начистоту - все это попахивает уже оскорблением личности. Обдумаю, однако ж, все на досуге хорошенько, чтобы не отвечать с неприличным и поспешным энтузиазмом.