Страница 15 из 134
Сперва мы подумали, что Эмиль рехнулся. Но потом выяснилось, что это выдающееся достижение, и притом неповторимое. Всякий раз от желающих отбою не было, но больше трех булочек никто не одолел, а большинство сразу начинало давиться ими, так что мы чуть со стульев не падали от смеха.
Эмилю тоже требовалось на это немало усилий. То есть вполне возможно, что он притворялся, ведь он был настоящим артистом. И не только артистом, но и коммерсантом: за первую булочку надо было уплатить ему десять пфеннигов, за каждую следующую плата удваивалась.
Если бы не день рождения отца, мне бы не пришло в голову тоже попытать счастья. Но мне хотелось подарить ему ко дню рождения ананас. Трудность теперь заключалась лишь в том, чтобы регулярно добывать деньги на тренировочные булочки.
Я попытался приработать, присматривая за велосипедами у здания Европейского Патентного управления. Все шло как нельзя лучше. Правда, иногда у меня бывали стычки с теми, кто раньше меня набрел на эту идею. Однако к вечеру все же набиралось пфеннигов пятнадцать-двадцать.
У меня в запасе были еще две недели. Я тренировался дважды в день - раз утром и раз вечером. К счастью, я был постоянно голоден, так что вскоре уже одолевал четыре булочки за шесть минут. Потом я сказал отцу, что у меня болит живот, отказался вечером от горохового супа и за семь минут уничтожил шесть булочек.
Потом мне пришло в голову, что сперва надо насосаться "майских листочков". Это были большие зеленые, кислые конфеты, вызывавшие неимоверное выделение слюны. Так или иначе, но теперь я мог съесть шесть булочек за шесть минут и тридцать секунд. А еще через три дня я побивал рекорд Эмиля на две десятых секунды.
Радости моей не было предела, однако я никому ничего пока не говорил, пусть это будет сюрпризом. Но чтобы не терять форму, я по вечерам отказывался от супа, под глазами у меня появились темные круги, щеки стали пористыми, как губка, и вот за два дня до намеченного срока отец сказал, что он этого так не оставит: пусть у меня хоть сто раз болит живот, но суп есть я обязан.
Я уперся, сказал, что умру, если съем этот суп.
Но отец настоял на своем, и что было еще хуже, у него оказался с собою котелок, куда он велел налить свою порцию, и на следующее утро так долго меня уговаривал, что я, упав в собственных глазах, все-таки выхлебал суп.
Ужас, я никогда еще не был так сыт. Выбежав на улицу, я сразу засунул палец в рот, и к вечеру, слава тебе, господи, опять проголодался, как обычно.
Была суббота, рабочий день. Окинув взглядом публику в балагане, отец удовлетворенно кивнул и сказал, что сегодня самый подходящий момент, чтобы попросить директрису о наградных по случаю дня рождения.
Проси, проси, думал я. И уже воображал себе лицо отца, когда Эмиль вручит мне десять марок. Наверняка будут и аплодисменты, Я раздумывал, должен ли я кланяться публике, пожалуй, не стоит, это всегда выглядит заискивающе.
Я долго сосал "майские листочки"; по-моему никогда еще у меня во рту не было столько слюны, как в тот вечер. Публика подобралась чудесная; у нее имел успех даже Клоруллуп, человек-рыба, а ведь это был самый скучный номер, какой только можно себе представить.
Потом вышел Эмиль. Он стоял на утыканной гвоздями доске, изрыгал пламя и гипнотизировал полицейского. Публика неистовствовала.
И наконец под глухую барабанную дробь начался гвоздь программы - номер с булочками. Эмиль был не в лучшей форме, видна было, что на сей раз ему действительно нелегко приходится. Но потом он все же справился со своей задачей и под грохот аплодисментов объявил, что тот, кто теперь повторит его достижение, получит в кассе десять имперских марок.
Оказалось очень много желающих откликнуться на это приглашение. Я дождался, покуда все они осрамятся, затем сунул под язык "майский листочек" и вышел вперед.
Я затылком чувствовал взгляд отца, но не обернулся: я знал, стоит мне увидеть его, и всему конец. Но и зрители, казалось, были обеспокоены, они, видно, думали, что я слишком мал, чтобы справиться с булочками.
Думайте, что вам угодно, решил я, вы еще рты разинете от удивления.
Я был у цели.
- Ах, нет, - сказал Эмиль, увидев меня, и прищурился. Потом громко крикнул: - Как, и этот молодой человек... тоже хочет попытать счастья?
- Да, - пролепетал я.
И схватился за кулек с булочками. Затем попросил, чтобы он включил секундомер. Эмиль включил.
- Начали! - сказал он, и в тот же миг Клоруллуп за занавесом ударил в барабан.
Я набрал воздуху и впился зубами в булку. Но едва я проглотил первый кусок, как мне показалось, что сейчас меня вырвет, настолько я вдруг оказался сыт. Я поскорее откусил еще кусок, но он был точно заколдованный, я не мог его проглотить, корка прилипла к языку, точно клок древесной шерсти. В довершение всего "майский листочек" попал мне в дыхательное горло, я поперхнулся и зашелся в кашле.
Сперва я подумал, что поднявшийся шум - это мой кашель, но потом понял, что шумела публика - люди выли от хохота.
Меня охватила неистовая ярость, я заорал, что на днях мне удалось даже побить рекорд Эмиля, но они только громче смеялись. Я разрыдался, закричал, что во всем виноват этот проклятый гороховый суп, если бы меня не заставили его есть, я бы теперь показал им, на что способен.
Зрители помирали со смеху, они били себя по ляжкам, хлопали в ладоши и орали как сумасшедшие.
Вдруг кто-то из публики встал и медленно вышел вперед. Я протер глаза и увидел: это шел отец.
Он был белый как мел; взойдя на эстраду, он поднял руку.
- Прошу минуту внимания, - сказал он громко. И тут же настала тишина, все смотрели на него. Отец откашлялся.
- То, что сказал мальчик - чистая правда, - и выкрикнул: - я сам был при этом!
Он еще недоговорил, как снова раздался хохот, но теперь они смеялись пуще прежнего, потому что теперь они смеялись не только надо мной, теперь они смеялись еще и над отцом. Если бы я мог хоть чем-нибудь отомстить этой банде!
Отец сделал еще несколько попыток заставить их слушать себя. Но с каждой новой попыткой шум только нарастал, так что ни одно слово не могло пробиться к публике. Тогда он положил руку мне на голову и, едва смех на мгновение ослаб, крикнул: