Страница 14 из 134
- А вы попробуйте поклониться в таком облачении, - кричал им отец.
Но их было не переубедить. Вальтеру надо как следует дать по кумполу, и точка.
Отец теперь стал еще внимательнее к Вальтеру, чем обычно. Но не мог же он ходить за ним по пятам, и получилось так, что в один прекрасный день другой человек вступился за Вальтера.
Был вечер, Фрида опять с утра искала работу, и я, как обычно, ее сопровождал: бывает, что на некоторых работодателей производит хорошее впечатление, если наниматься приходят с мальчонкой. Мы как раз стояли перед витриной и разглядывали выставленные продукты, как вдруг улицу перебежали несколько папиных друзей.
Первой их заметила Фрида.
- Господи, - воскликнула она, - они же стащили у Вальтера голову! Надо проследить, куда они ее денут!
Я бросился вслед за ними. Один раз я потерял их из виду; я все время думал о Вальтере, сердце у меня учащенно билось, и это мешало следить за беглецами. Но, миновав несколько улиц, я снова заметил их, они с безучастным видом спускались к Шпрее, и вдруг тот, что держал голову, приподнялся на цыпочки и швырнул ее в воду.
Я думал, что у меня от ужаса остановится сердце, хотел закричать, но ничего не вышло, я просто неотрывно смотрел на воду, поглотившую голову. Потом поплелся обратно.
Навстречу мне шла Фрида.
- Ну? - взволнованно спросила она. Я рассказал ей, что произошло.
- Боже милостивый, - сказала она, - а Вальтер сидит в садовом кафе и не смеет носа показать на улицу.
Я заревел, я неотвязно думал о том, что говорил отец.
- Банда! - воскликнула Фрида. - Проклятая банда! Перестань реветь! прикрикнула она на меня. - Слушай! - продолжала она. - Ты сейчас обо всем расскажешь Вальтеру, придется ему еще немножко потерпеть, а я пока побегу домой и отрежу голову от медвежьей шкуры в гостиной.
Эта идея показалась мне гениальной. Хотя у Фриды всегда возникали гениальные идеи.
Вальтер сидел в, полном уединении. Он торчал из своей медвежьей шкуры, словно какой-то престарелый младенец, которого засунули в рыцарские доспехи. Я сообщил ему наш план и помчался домой.
Фрида не теряла времени даром - хозяйка, к счастью, ушла в кино. Шкура оказалась такой жесткой, что мы затупили чуть ли не все кухонные ножи, но в конце концов нам удалось отрезать голову. Она была вовсе не тяжелая, набитая старыми газетами, и пахла порошком от моли. Мы вытащили бумагу, и теперь голова была совсем пустая, сквозь разинутую пасть очень удобно было смотреть на мир.
Фрида сказала, что ей надо сперва сжечь бумагу; мы сунули голову в мешок, я взвалил его на плечо и бросился бежать.
Вальтер уже забился в самый дальний уголок кафе, слава богу, его еще никто не обнаружил.
Я достал голову, и мы попробовали надеть ее на Вальтера. Если не снимать картуза, то она вполне годилась ему и нигде не жала. Нельзя было только качать головой, но к этому Вальтер давно привык.
Мы переждали еще минутку, не появится ли кто из папиных дружков, потом Вальтер встал и своей неуклюжей походкой направился к выходу - ни дать ни взять медведь, только плакат на спине немного портил впечатление.
Когда я вернулся домой, Фрида уже все рассказала отцу. Но отец не рассердился на нас, а сказал, что и сам поступил бы так же.
Мы ужасно обрадовались, что он так на это смотрит, но теперь все дело было в том, как посмотрит на это хозяйка. Мы, во всяком случае, намеревались, сколько возможно, строить из себя дурачков.
Наконец в девять часов она явилась, мы услышали, как скрипит дверь; но вела она себя настолько тихо, что нам это показалось просто зловещим.
Отец сказал:
- Вот как бывает: она не может взять в толк, что шкура вдруг лишилась головы.
Как раз когда мы решали этот вопрос, раздался звонок.
Мы услышали, что хозяйка прошла к двери и открыла. И в то же мгновение раздался душераздирающий вопль, потом - неуверенные шаги, щелкнул дверной замок, и снова воцарилась тишина.
Лишь мгновение понадобилось нам, чтобы немного прийти в себя. Потом мы выбежали на улицу. Там собралась целая ватага ребятишек. Перед ними стоял Вальтер в своем медвежьем наряде и как раз снимал с себя голову.
- Уф, - произнес он, сняв ее, - все же она немного жмет. А что там с вашей хозяйкой? Я ее не очень напугал?
- Ничего страшного, - отвечала Фрида и высморкалась, - бог спей.
- И все-таки, - сказал Вальтер, - голова - первый сорт, я могу ее себе оставить? Отец и Фрида переглянулись. Мы вернулись в дом и стали упаковывать вещи.
ГВОЗДЬ ПРОГРАММЫ
Поначалу жизнь еще шла более или менее сносно, но когда отец снова очутился без работы, терпение лопнуло. Начались перебранки; Фрида заявила, что отец слишком бездарен, чтобы найти работу.
- Будь любезна, повтори, - сказал отец.
- Ты слишком бездарный, чтобы найти работу, - повторила Фрида.
- Я надеюсь, - сказал отец, - что тебе вполне ясны последствия подобного заявления.
Он взял меня за руку, и мы пошли гулять.
К счастью, как раз тогда в наших краях была ярмарка. Не слишком большая, но посмотреть на нее собиралось множество народу. О колесе счастья и тому подобной дребедени мы и не помышляли. Но вот что нас очень интересовало, так это балаганы.
В одном из них выступала сильно набеленная дама; ей засовывали в рот электрическую лампочку, и лампочка загоралась. Во время одного из представлений какой-то господин крикнул, что это надувательство. Тогда поднялся отец и сказал, что этому господину должно быть стыдно.
Набеленная дама потом подошла к нам и спросила, не хочет ли отец присутствовать на всех представлениях и давать отпор возможным нарушителям спокойствия; она предложила отцу марку за вечер.
Как впоследствии отец мне признался, у него были сомнения. Это же большая разница, говорил он, возмутиться стихийно или за деньги. Но потом он все-таки согласился, ведь тарелка горохового супа у Ашингера стоила всего пятьдесят пфеннигов.
Однако набеленная дама оказалась вовсе не единственным аттракционом, просто она была хозяйкой балагана. Гвоздем программы был Эмиль, факир из Белуджистана. Он стоял босиком на утыканной гвоздями доске, изрыгал огонь и гипнотизировал. Венцом его выступления бывал конкурс с булочками. Эмиль обещал десять марок тому, кто за пять минут, ничем не запивая, съест шесть черствых вчерашних булочек.