Страница 6 из 11
— Завтракал? — Кир смеялся глазами. — Я — еще нет. Поехали, покажу тебе один классный ресторанчик. Ты рыбу ешь?
— Ем! — Олег, расцветая ответной искренней улыбкой, потянулся поцеловать любовника. От мужчины соблазнительно пахло мятой и горьковатым, с ноткой хвои, цитрусом.
Кир нежно погладил его по колющейся щетинкой щеке:
— Тогда пристегивайся и помчали?
========== Часть 4 ==========
Полусидящая в постели Вера начертала завершающую строфу жирную точку и задумалась, покусывая карандаш. Прочитала первый катрен вслух — тот в одном месте сбивался с ритма, и изменила два слова. Вновь прочитала вслух, но уже все стихотворение целиком, негромко, с выражением, и невесело усмехнулась.
Теперь — гладко, не придерешься.
Откуда приходили стихи, предохранительный клапан для готовящейся перебраться в иной мир, истерзанной страданием души, девушка не знала и не хотела знать. Едва в голове начинала звучать рифма, хваталась за блокнот и карандаш. Выплескивала бушующие эмоции на бумагу, и становилось пусть чуть-чуть, но легче…
В застекленную стену бокса постучали, и больная встрепенулась. Увидела через стекло сидящего в коляске Толю, обрадовалась и завозилась, приподнимаясь повыше. Парнишка выглядел лучше, чем вчера, показывал оттопыренный большой палец.
— Сейчас, — сказал он подруге губами, — подожди, я к тебе. — И исчез из поля зрения, чтобы буквально через полминуты вкатиться в бокс.
— Стих? — спросил, указывая подбородком на лежащий на коленях Веры блокнот.
Девушка кивнула.
— Тебя переводят обратно в общую палату, — сообщил ей Толя, сияя ярко-голубыми, лучистыми словно драгоценные камни, обведенными нездоровой синевой глазами.
Вера уронила карандаш на одеяло и счастливо вздохнула. Опять смерть промчалась мимо, лишь зацепив крылом. В который уже раз? Не суть важно, наверное, да и не считано. Главное — с собой в когтистых лапах не уволокла за реку Лету. А может, Вера просто — не убиваемый феникс, возрождающийся из пепла, невзирая ни на что?
Всхлипнув, девушка нашарила карандаш и нашла в блокноте чистую страницу. Прижала ко рту палец, призывая к тишине, быстро-быстро зачиркала, скрипя грифелем, новое стихотворение. Пока — только его набросок. Подправит попозже: главное — не упустить общую конструкцию.
Понятливый Толя молчал, неотрывно следил за подругой. Писала Вера с четверть часа, размышляла, хмуря брови, скребла ногтями голый череп, теребила ворот пижамы, потом с облегчением откинулась на подушки.
— Слушай, Толь, — велела, взмахивая карандашом, и торжественно, с гордостью продекламировала, считывая из блокнота:
— Когда пришла беда, а ты ее не ждала,
И тело гложет боль, которую не звала,
И звезды смотрят с неба, ухмыляясь,
Я, словно феникс, заново рождаюсь.
Или, наоборот, нырнув в пучину страха,
Вдруг все сейчас закончу бритвы взмахом?
Один разрез, и нет следа тревоги,
Напьются крови алчущие боги,
И будет мне покой. И тишина…
Да только кто сказал, что мне она нужна?
Я не о той мечтаю тишине,
И бьются крылья феникса во мне… — И уже обычным своим голосом, слегка встревоженно, боясь, что Толя обругает: — Сильно коряво?
Толя вовсе не считал получившегося «феникса» корявым. Сам он так написать бы не сумел.
— По-моему, — парнишка мигнул, ерзая в коляске тощей задницей, — это отличное стихотворение. Обязательно выучу его наизусть, — и прижал к груди, там, где часто-часто билось сердце, правый кулак, подтверждая искренность сказанного. — Прочитай еще то, что без меня сочинила, — попросил.
Вера потерла нос.
— Оно грустное, — возразила неуверенно. — Ты расстроишься. Давай завтра.
Толя потянулся, забрал у девушки блокнот и, не листая, сунул под бедро.
— Пусть у меня временно похранится, — сказал, — вдруг медсестры потеряют.
Вера согласно кивнула — утрата сборника была бы страшным ударом. Толя не откроет блокнота и не прочитает без разрешения его хозяйки ни единого стиха.
Дверь бокса распахнулась, впуская тетю Катю и тетю Марину. Лица женщин до глаз скрывали розовые медицинские маски с нарисованными на них цветными фломастерами кошачьими усатыми полумордочками, волосы прятались под зелеными, украшенными торчащими треугольными ушками шапочками.
— Мяу! Мяу! — замяукали обе, берясь за спинки Вериной кровати. — Поехали, девонька?
Едва въехав в палату, Вера зацепилась взглядом за незнакомое лицо: девчонка лет тринадцати-четырнадцати, одетая в голубой халатик и босая, сидела на кровати, принадлежащей Нате, той, которая у окна, хлопала густыми ресницами и перебирала в пальцах конец темной косы.
Напротив нее тасовала колоду карт Нура. При появлении Веры арабка бросила карты веером на одеяло, вскочила и запрыгала к подруге на единственной ноге, ловко балансируя руками.
— Хай! — поздоровалась, приблизившись и хватаясь для устойчивости за рукав тети Марины. — Я радая!
Вера приподнялась с подушек, и девушки поцеловались.
— Знакомясь! — велела Нура, тыча пальцем в новенькую. — Эта Лана. Живет тут два день, — и быстро отвернулась, пряча слезы.
Вера икнула, открыла рот спросить о Нате и закрыла, не издав ни звука. За почти полгода пребывания в «д.онкологии а» девушка успела прекрасно усвоить, куда внезапно исчезают из отделения мальчишки и девчонки. Получалось, пока она неделю валялась в карантинке, Ната умерла…
А Толя ничего не рассказал, даже не намекнул. Может, не знал? Вряд ли. Просто не захотел расстраивать раньше времени.
Подавившись всхлипом, Вера загнала неожиданное горе подальше, огромным усилием воли улыбнулась и покивала сразу всем присутствующим, включая медсестер.
«Увы, рожденные закатны, — подумала тоскливо, чувствуя, как в груди гаснет очередной огонек надежды. — ОНА не делает исключений между детьми и стариками».
Тетя Катя и тетя Марина откатили кровать с Верой в угол и придвинули вплотную к стене. Новая девочка влажно смотрела на разбросанные карты.
— Меня мама сегодня вечером побреет налысо, — проговорила негромко, ни к кому конкретно не обращаясь. — А завтра первая химия. — Дрожала мелко-мелко, обреченно, еще толком не понимая, что ждет дальше, жалела, дурочка, косу.
Вера выцедила воздух сквозь стиснувшиеся зубы, вздохнула, смежила веки и сложила руки на животе. Сплела в замок пальцы. Ей не было нужды открывать блокнот, прочитала размеренно и безэмоционально, по памяти:
— Лысая девушка хочет немного,
Вовсе не волосы просит у Бога
И не по «лысости» плачет в ночи.
Кроме волос, есть немало причин.
Гладит платочки она утюгом,
Кучу чего отложив на потом.
Может, случится, а может и нет.
Вот доживет — и узнает ответ.
Сглотнула горькую, с привычным привкусом металла, слюну и добавила после короткой, многозначительной паузы, очень печально:
— У тебя отрастет новая коса, Лана, если поправишься. Волосы не стоят слез…
***
Спала Вера плохо, урывками — ныло в груди, мучила изжога — и «провалилась» лишь ближе к рассвету.
Ей приснилась Ната. Ушедшая навсегда смешливая подружка улыбалась, перебирая распущенные волосы новенькой Ланы, и неспешно срезала с ее покорно склоненной головы большими ножницами прядь за прядью, мурлыча: «лети-лети, лепесток, через запад на восток, через север, через юг, не боясь дождей и вьюг»…
Песенка чем-то раздражала, и Вера отмахнулась от нее. Подскочила, откинув в строну одеяло, вытащила из-под подушки блокнот, раскрыла его на первой попавшейся чистой странице и щелкнула выключателем ночника.
Написала карандашом быстро и небрежно в его неверном свете:
«Опять надломленною веткой теряю листья на ветру,
Клубятся мысли, тело — клетка, однажды, как-нибудь, умру.
Шагну за грань, но безвозвратно — ни в ад, ни в рай не тороплюсь.
Мы все, рожденные, закатны — лети по ветру, листик грусть».