Страница 11 из 11
Выше, выше, выше… И — завершающий, разделенный напополам полет в ослепительную бездну.
***
Плечо под Вериной головой затекло и ныло. Что-то было не так, неправильно. Чего-то не хватало.
Толя недовольно пожмурился, соображая, сдвинул прооперированную ногу, вгляделся в обращенное к нему лицо Веры и прислушался: застывшие в умиротворенной улыбке, синеватые губы девушки не обдавали дыханием…
Облившийся ледяным потом понимания, парнишка вяло, как в замедленной съемке, поднял руку и подушечками пальцев острожно, едва касаясь, провел по холодному лбу возлюбленной. Не успела принять припасенных таблеток и отошла во сне, безгрешно, без напрасных страданий агонии — растущая в ее средостении опухоль наконец прогрызла стенку аорты.
Толя беззвучно плакал и молчал.
«Я догоню тебя, любимая. Не скучай ТАМ без меня и не сомневайся».
Нужно было нашарить на столе мобилку и позвонить Кириллу Андреичу. Обнимать мертвое, остывающее, покинутое душой тело бессмысленно — не отогреешь…
Где и когда парнишка слышал эту песню?
Ангелы где-то с нами,
Просто они молчат.
Полными слез глазами
Сверху на нас глядят.
Верные сердца стражи,
Влажно глядят в ответ.
Что лично ты им скажешь,
Думал хоть раз, иль нет?
Четыре стены, дверь, зашторенное окно.
Грызет изнутри зверь. Как здорово, что темно.
Не видно дорожек слез, пусть катятся по щекам.
И раньше в ладонях нес, и память твою не отдам.
Кусочек души, тень, я бережно сохраню.
Мы встретимся скоро, верь. Я… просто тебя люблю.
Ангелов скрыты мысли
Под пеленой грозы,
Льются рекою чистой,
Им не страшны часы.
У них за спиною ветер,
В шорохе тихом крыл.
Образ, хрустально-светел,
Я в памяти сохранил.
Четыре стены, дверь, зашторенное окно.
Грызет изнутри зверь. Как здорово, что темно.
Не видно дорожек слез, пусть катятся по щекам.
И раньше в ладонях нес, и память твою не отдам.
Кусочек души, тень, я бережно сохраню.
Мы встретимся скоро, верь. Я… просто тебя люблю…
Позвонить Киру. Сообщить.
========== Ровно через год ==========
Яркий клоун сидел рядом с лежащей в больничной кровати лысой как коленка девчушкой лет пяти-шести на простом белом пластиковом стуле. Читал наизусть немудреные детские стихи и потихоньку кормил малышку с ложки кашей. У мужчины в запасе имелось множество стихов и песенок, а главное — терпение и желание помочь.
— Сказала лисенку мамаша лиса, ам, открывай рот, — мурлыкал он, забавно гримасничая, и заболтанная девчушка открывала рот, — сегодня у нас на обед колбаса, жуй, жуй, чего не жуешь! Лисенок кричит… Я кому сказал — жуй, за щеку понапихала! Лисенок кричит: не хочу колбасу… Ай, молодец, проглотила, давай еще рот открывай… И этим расстроил он маму-лису! Вот, радуй дядю клоуна, радуй, жуй! Ам-ам… — парень, пока девочка жевала, зачерпнул очередную ложку овсянки, — сказала лисенку мамаша в ответ: соседу волчонку отдам твой обед, — больная проглотила и сама, без напоминаний, открыла рот, — ответил лисенок: я съем колбасу, ам, — девочка вяло жевала, улыбаясь, — и этим порадовал маму лису… Умница, Манюня…
Каши в тарелке осталось примерно с четверть, но дядя клоун не собирался удовлетворяться достигнутым.
— Еще стишок, — начал, но его затеребил за рукав прикорнувший в ногах у Мани мальчуган, на вид детсадовец и лысый, как и Маня.
— Йаскажи опять пйо лису, но сйитно! — потребовал, картавя. — Я пйохо поняй, Кий.
Кир не заставил ребенка повторять дважды и с чувством продекламировал, играя голосом:
— Сказала лисенку мамаша-лиса:
Сегодня у нас на обед колбаса.
Лисенок кричит: Не хочу колбасу!
И этим расстроил он маму лису.
Сказала лисенку мамаша в ответ:
Соседу волчонку отдам твой обед.
И пискнул лисенок: Я съем колбасу!
И этим порадовал маму лису.
Мальчишка довольно подпрыгнул на месте и захлопал в ладошки.
— Тепей мое юбимое вжай, пйо художника! — Велел.
Кир потрепал мальчишку по бедру, призывая к тишине, ловко всунул ему в рот кружочек банана и «вжарил» заказанное, помахивая ложкой и с выражением:
— Я маме своей нарисую в альбоме
Смешного гривастого серого пони,
Цветы и деревья, и домик с трубой,
Лужайку с зеленой и мягкой травой.
Я ей нарисую слона и корову —
Пусть милая мамочка будет здорова.
Совсем не беда, что корова кривая,
А пони горбат и немного хромает.
Мамуля увидит — и сразу поймет,
Что в доме великий художник растет…
— Вам тоже нужно быть здоровыми, — обратился к обоим детям. — Чтобы рисовать мамам поней. А ну ешьте, карандашей не поднимете! — и продолжил без пауз, набирая для Манюни каши:
— Очень странная зверушка приближается ко мне — нету глазок, нет и ушек, зато домик на спине, ам, Маня, на меня наставив рожки, продвигается вперед, Маня, ам! Тема, на банан… Я смотрю в недоуменье — где же ножки, где же рот? Надо мне ее бояться? Или можно в руки взять? Маня, жуй, замолчу… Не имею я привычки незнакомое хватать… Вдруг она меня ужалит, иль захочет укусить? Толя, банан… Пусть мне кто-нибудь подскажет, Как с ней дальше поступить? Молодцы, дети! У меня нет слов…
Сегодня Кир старался читать лишь определенные стихи, в годовщину памяти той, которая их сочинила, накарябала вкривь и вкось, пропуская буквы, карандашом в простеньком блокноте на этой самой кровати, на которой сейчас лежала умирающая от лейкемии Манюня. Вряд ли девочке исполнится шесть, если онко-центру в ближайшие три-четыре месяца не переведут для нее деньги на оплату операции пересадки костного мозга. Но вдруг повезет, чудо случится, а ребенок — не кормлен?
В кармане завибрировала мобилка, привлекая внимание, одновременно с ней дверь в палату приоткрылась и в образовавшуюся щель показалась ушастая мордочка, разрисованная по маске под кошачью.
— Мяу, Кир, я отстрелялся, — мяукнула мордочка голосом парня. — Ты когда заканчиваешь? Влад звонил — они с Олей внизу уже!
Кир послал любимому воздушный поцелуй и продемонстрировал почти пустую Манюнину тарелочку.
— Сей момент, — уверил и торжественно вложил в Манюнин ротик последнюю ложку. Потрепал малышку по слегка порозовевшей, запавшей щечке, протянул опустевшую тарелочку мальчишке, отнести медсестрам, и встал.
— Помчали, — кивнул Олегу.
Переодеваться ни он, ни Олег не собирались — поедут на кладбище, к похороненным рядышком Вере и Толе, всей добровольческой, плотно спаянной бригадой, солнечными клоунами. Никакого траурного черного цвета и ни капли слез, только розы, улыбки, рис птичкам и конфетки. Пусть души так и не ставших взрослыми двоих влюбленных порадуются с небес: их любят, помнят и… живут дальше.
Это стихотворение откопала где-то в интернете Оля:
Я прошу, ты не плачь и прости,
Отпусти же меня, отпусти.
Прямо так, из ладоней лететь.
На тебя стану сверху смотреть.
С высоты, с свода неба, из туч,
Со снегов горных каменных круч.
Вытри слезы и вверх улыбнись,
К новой жизни и свету проснись.
И не думай, что брошу тебя,
В твоем сердце осталась, любя.
Надо будет — опять позовешь.
Но, сгорая, меня не вернешь…
Кир отпустил Веру-Нику и больше не плачет по ней ночами, заливая утрату литрами водки — спасибо друзьям, и Олегу, в частности.
«Не держите напрасно своих умерших, не мучайте. Позвольте им тепло улыбаться вам с высоты»…
Конец