Страница 16 из 18
И здесь случилось совсем непонятное. Рабочие увещеваний Кобы не послушались и не пошли у него на поводу, избрав своих предствителей в Комитет.Такой поворот дела,озаренный неожи-данной отсебятиной в форме самостоятельной активности проле-тариата, больно ударил по самолюбию Кобы. Никогда еще базальтовый кинжал осетино-грузинского характера не отзывался таким стекольным скрежетом в сердце Кобы. Никогда еще соб-равшееся “дворня”,в которую агитатор так много вкладывал, не проявляла своего самостоятельного характера, в котором обоз-началась грузинская твердость и неподвластность своему учителю.
С этого времени солнце глядело на чистом тифлисском небе вовсе не теплотворным светом,а каким-то тускло-фосфорическим и, как казалось Кобе, в груди его не хватало дыхания осмыслить результаты такого поражения. И от кого,от тех,кого пестовал и воспитывал. Хотелось широты и простора, полноты дыхания, полноты, которую может дать только море. Море с его синими, почти маревыми далями,неисчезающей дымкой влажности и зеленой девственностью субтропических лесов края.Имя которому Батуми. Аджарцы более коллективный и послушный народ. Да и грузин в этом благодатном портовом месте более чем достаточно,чтобы заново начать работу по сплачиванию коллек-тива,предавшего его в этом тифлисском убежище интеллиген-тов.Интеллигентов, которые и пришпорить коня-то не умеют. А вот в Батуми, в девственной зеленой пустыне, у самого Черного моря,где в природе нет ничего лучше,где зелено-золотистый цвет воды и миллионы магнолий сами создают чувство превосходства его Кобы над другими, где пирамидальные верхушки деревьев гордо смотрят на окружающих, где горные орлы, распластав свои крылья, внимательно выискивают свою точку опоры на земле, вот там он, Коба, наверняка найдет дело по своему,уже мужаю-щему плечу.А здесь, в опаленном солнцем Тифлисе, слишком уж греется под ногами Кобы почва. Она становится такой вязкой. Такой противно прогибающейся и неустойчивой. И все эти ин-теллигенты, которые были по его мнению сотоварищами, став-шие ему, вдруг в одночасье, противными и вредными,все эти ин-теллигенты,стали задвигать его авторитет среди рабочих. И Вик-тор Курнатовский потакает им. Но есть еще друзья у Кобы. Это и Калинин,и Аллилуев. Они помогли ему начать работу в Батуми.
ГЛАВА ВОСЬМАЯ “..Тебе единому согрешил я и лукавое пред очами Твоими сделал, так что Ты праведен в приговоре Твоем и чист в суде Твоем”. Пс., 50, 6. Приходилось начинать все сначала. Ну, не совсем сначала. Мочало уже было. Был опыт кружковой работы в Тифлисе. Бы-ла та удивительная уверенность в своей правоте, которая делала Кобу Кобой. Иначе и не могло быть. Коба решительно не терпел над собой никакого руководства. Страсти, желания, неспокойные порождения злого духа вовсе и не смирялись синей тишиной,прозябающей над влажным горо-дом Батуми. И тридцать тысяч душ, трудившиеся здесь в порту и на металлическом заводе, являли собой нищенскую бедность еще большую,чем распропагандированный рабочий класс Тифлиса. И до Кобы здесь уже существовали рабочие кружки. Четырнадца-тичасовой рабочий день при скромной оплате настраивал мест-ных рабочих на боевой лад. И стремление заглянуть в тугой кар-ман капитала,похохатывающего в местных кафе и по заграни-цам, с каждым Божием днем росло. А уединенные владетели керосинового завода, которыми в Батуми являлись Родшильд и Компания, ели рябчиков в Париже. И им не хватало совсем на малое. Они были уверены,что единственный путь увеличения их скромных желаний на этот раз может быть сокращение числа работающих на керосиновом заводе в Батуме на 389 душ. А души,которые,несмотря на итак малую зарплату,позволяющую им тянуть свою скорочахоточную жизнь от месяца до месяца,тем не менее уходить с завода не хотели. А к тому же надо сказать,что никаких вспомоществований,ну,например,пенсии или еще там что-то, что у буржуазии позднее в других странах было отобра-но, в тогдашнее хмурое время еще совсем не существовало. Словом капитал как и всегда и везде не пылал желанием де-литься своей прибылью с теми,у кого эту прибыль,куража жизнь по жизни,отбирал.А все это было от того,и мы теперь это знаем точно,что время,которое теперь называется “цивилизацией” еще не существовало. То-есть еще не было капиталистам и буржуям сказано прямо: “Жить хотите? Делитесь!” А закоперщикам рабочих буч, которые как и Коба питались от тех самых непримиримых противоречий,что возникают меж-ду “трудом и капиталом”, даже и в голову не приходило бросать такой клич среди рабочих. Всем было просто,ясно и понятно,что капиталу надо отрезать голову. И это должен сделать рабочий класс. И тогда будет диктатура пролетариата. И все будет хоро-шо. Поэтому клич: “ Взять, все отобрать да и поделить!” был только начальной формулой того далеко некулачного боя, кото-рый получил затем наименование “классовая борьба”. И Коба,склонив свою волосато-бородатую голову над малень-ким круглым столом в тесной, тускло освещаемой керосиновой лампой комнатушке, писал и писал прокламации на эту жгучую и ясную для него как дважды два тему. Уже внутреннее состоя-ние каждой клеточки его тела было уверено в той правоте, которая тысячелетним забором отделяла его теперь от времени детства в Гори и от суетных молитвословий семинарии. Даже и представить себе было нельзя,что он,Коба, учился в семинарии. Да не было этого никогда. Был только сразу,свыше он-Коба. И все тут. Доброта, радушие и чистосердечие совсем не прописывались на его лице. Но и выражение флегматичного барбоса было чуждо этому несколько смурному и замкнутому лицу. Внутренняя собранность,напряженность и хмурость лица и фигуры в полум-раке комнаты являли Кобу окружающим даже старше своих лет. Скудость материальных средств даже не позволяла соблюдать основное правило конспирации,-приходилось держать примитив-ную нелегальную типографию, которую великим трудом удалось доставить в Батуми, прямо тут же в комнате, снимаемой Кобой с рабочим Канделаки. Именно с ним,здесь в Батуми,ему удалось значительно расширить сеть рабочих кружков,которые были ими уже объединены в единую общую организацию. Но вышестоящие товарищи не вняли просьбам Кобы, и он в Батуми оставался зависим от Комитета рабочих Тифлиса. Что вызывало в нем глухую внутреннюю злобу. Он считал , он был просто уверен, что такое отношение к нему есть происки все того же Джибладзе, главного руководителя тифлисской организации. Учиненный над ним, Кобой, партийный суд в Тифлисе, заставивший его переб-раться сюда, и отказ в самостоятельности организации, созданной им в Батуми, все это звенья одной цепи. Коба сидел и писал. Слова на бумагу ложились жесткие. От всего жесткого сердца. Это было приятно. Он пишет. А рядом, с боку, чавкает типографский станок, около которого возятся наборщики. Шрифт разложен в спичечных и папиросных коробках, валяется на бумажках. В Тифлисе Кобу все время упрекали в низком литературном уровне прокламаций. Вот еще. “Тоже мне, литераторы, все эти тифлиские джибладзе, жордония, чхеидзе, –болтуны убогие. Спо-собны только языком молотить. А рабочий, он по рабочему мыс-лит. Его простыми словами донимать нужно. Литераторы нес-частные. Будет еще вам”,– думает Коба и пишет, пишет, пишет. ”Ничего. И типографию наладим. Камо обещал достать хорошую. Камо хороший”,-мысли Кобы скачут с одного предмета на другой. – ”Дел много. Все не передумаешь. Работать, работать и работать.Черт с ним,”литературным уровнем прокламаций”. Ра-бочие понимают.И все. Я не писатель. Я политик.” Появление возбужденного Канделаки прерывает мысли Кобы.-Вот! Началось!Эти поганые штрейкбрехеры, значит, поперли работать, когда в ответ на увольнение 389-и рабочие забасто-вали. Ну,и отлупили их по первое число, штрейкбрехеров. Знай наших. Полицейские арестовали около тридцати рабочих!