Страница 64 из 83
«Охъ, влюблены! Ишь глядятъ другъ на друга!.. Охъ, чтобъ васъ -- изволь теперь возиться!..»
Наконецъ, Аникѣевъ сообразилъ, что надо прервать молчаніе, и заговорить съ Ниной. Хотя маленькая княжна и отдала ему торжественно свою братскую дружбу, но все-же въ такой обстановкѣ, при этой совсѣмъ новой и совсѣмъ еще непонятной кругленькой старушкѣ -- какой интересный разговоръ могъ быть между «браткомъ и сестрицей?»
Аникѣевъ ухватился за единственное: онъ заговорилъ о Вово.
-- Я никого съ тѣхъ поръ не видала,-- сказала Нина:-- и его тоже. Онъ всегда называлъ себя моимъ другомъ и, если-бы хотѣлъ меня видѣть, могъ бы пріѣхать сюда, тетя его знаетъ... я бы его приняла. Я его люблю, онъ добрый... Очень жаль... Я вижу, что и онъ теперь меня боится...
-- Не взводите на него напраслины, княжна,-- перебилъ ее Аникѣевъ:-- его уже давно нѣтъ въ Петербургѣ. Около двухъ недѣль тому назадъ я получилъ отъ него записку, всего нѣсколько словъ: «прости, ради Бога, прости! Буду писать изъ Рима. Вернусь скоро». И я его простилъ. Простите его и вы, княжна, вѣдь, онъ всегда такъ, и на него нѣтъ возможности сердиться. Почему такъ неожиданно, въ одну минуту? Что ему Римъ и что онъ Риму?!. Вернется, станетъ объяснять и -- ничего не поймешь... Его надо брать такимъ, каковъ онъ есть, и надо его любить, потому что несмотря на все, онъ все-же лучшій изъ лучшихъ.
-- Да, вы правы,-- задумчиво сказала Нина, и нѣсколько минутъ поговорили они о хорошенькомъ князѣ.
Марья Эрастовна слушала и пристально смотрѣла на Аникѣева.
-- Знаете, что?-- вдругъ перебила она ихъ бесѣду:-- на свѣтѣ бываютъ странныя, поражающія сходства. Вотъ гляжу я на васъ, Михаилъ Александровичъ, какъ только вы вошли, и все удивляюсь: на кого вы похожи, необыкновенно похожи! Только сейчасъ вспомнила. Въ моей молодости знала я одну чудесную свѣтскую дѣвушку. Она даже мнѣ свойственницей приходилась, и я ее очень любила... Нельзя было не любить ея! Красавица была, доброты ангельской, музыкантша, какъ пѣла!.. Вотъ и въ этомъ опять съ вами сходство... Я тогда зиму проводила въ Петербургѣ, въ домѣ у дяди Лотухина, выѣзжала тоже, и мы подружились, хотя и совсѣмъ ужъ не подходили другъ къ другу. Я деревенщика, толстушка, дурнушка. Меня отецъ иначе, какъ тумбой, и не называлъ никогда. Она, говоря изящнымъ «штилемъ»,-- греза поэта! Она покоряла всѣхъ, изъ-за одной ея улыбки братья и закадычные друзья готовы были перѣзаться и перестрѣляться. Всѣ думали, что ее ждетъ какая-нибудь высокая, счастливая доля. А между тѣмъ...
Но Аникѣевъ ужъ понималъ. Онъ не хотѣлъ, чтобы Марья Эрастовна продолжала.
-- Мнѣ кажется,-- сказалъ онъ, перебивая ее:-- вы говорите о графинѣ Садовской, о Софьѣ Михайловнѣ... о моей матери...
Марья Эрастовна даже поднялась съ кресла и ротъ разинула, а потомъ ударила себя своей маленькой толстой рукой по лбу.
-- Батюшки, вотъ затменіе-то! Да, вѣдь, я знала, что она вышла замужъ... и фамилію помнила. Нечего сказать, хороша! Такъ вы сынъ нашей Софи? Ну, знаете, милый мой, это ужъ совсѣмъ другое... дайте мнѣ обнять васъ!
Она по родственному взяла руками голову Аникѣева и крѣпко поцѣловала его въ лобъ.
Въ одно мгновеніе всѣ они оживились, и больше всѣхъ преобразился Михаилъ Александровичъ.
Онъ говорилъ о матери, разспрашивалъ, какимъ-же это образомъ Марья Эрастовна совсѣмъ потеряла ее изъ виду: вѣдь, они такъ часто жили въ Петербургѣ.
Марья Эрастовна объяснила ему всѣ обстоятельства своей жизни, свои скитанія, свою нелюбовь къ Петербургу, куда она, особенно въ прежніе годы, пріѣзжала только но необходимость и на короткое время. Потомъ они перебрали свое свойство и родство и то и дѣло находили общихъ дальнихъ родственниковъ, какъ это всегда случается между русскими дворянами.
Нина молча и внимательно слушала, слушала и радовалась: теперь знакомство ея, свиданія съ Аникѣевымъ обезпечены; тетя тряхнула стариной, ушла въ воспоминанія молодости и вонъ какъ ласково глядитъ на Аникѣева... Да и онъ совсѣмъ оживился!
Ахъ, какъ хорошо, какъ весело!
XVII.
Оживленная бесѣда между Аникѣевымъ и Марьей Эрастовной продолжалась и въ столовой, куда они перешли пить чай около десяти часовъ. Кончилось тѣмъ, что Михаилъ Александровичъ совсѣмъ побѣдилъ сердце кругленькой генеральши.
Самъ же онъ, подъ вліяніемъ ея воспоминаніи и разсказовъ о покойной Софьѣ Михайловнѣ, впалъ въ грустно-пріятное, музыкальное настроеніе. Онъ ощущалъ какъ-бы близость своей матери, что съ нимъ случалось время отъ времени. Это ощущеніе всегда приносило ему атмосферу его дѣтства и юности, всегда рождало въ душѣ міръ образовъ и звуковъ, просившихъ воплощенія.
Такъ случилось съ нимъ и теперь -- онъ долженъ былъ пѣть. Таинственнымъ, но неизмѣннымъ процессомъ въ немъ созрѣвала импровизація.
Когда они снова пришли въ гостиную,-- онъ прямо направился къ роялю.
Нина восхищенно переглянулась съ теткой. Онѣ сѣли рядомъ на диванчикъ, въ глубинѣ комнаты. Нина такъ вся и насторожилась.
Будто тихія волны, медленно набѣгая одна на другую, полились съ клавишей рояля. Потомъ издали донеслись звонкія трели соловьиной пѣсни. Но вотъ все стихло, открывалась какая-то таинственная завѣса, пахнуло какъ бы душистой теплотой -- и пробужденный, задумчивый голосъ запѣлъ:
И Нина видѣла передъ собою эту чудную ночь», и тишина обступила ее, и благоухали розы, посеребренныя луннымъ сіяньемъ...
Откуда-же взялась эта весенняя ночь, со всей полнотою своего обаянія? Не сонъ-ли это?
И вотъ, сейчасъ-же отвѣчая ей, голосъ пѣвца поднимался выше и выше, разгорался вдохновеніемъ:
Сколько пережитаго страданія, сколько долгой, тайной тоски, сколько душевныхъ слезъ слышалось въ этихъ звукахъ... И Нинѣ хотѣлось плакать, хотѣлось нѣжной, безконечной лаской залѣчить эту тоску, это страданіе, высушить эти тайныя слезы. Ей хотѣлось унестись вмѣстѣ съ измученнымъ поэтомъ въ безбрежныя сіянья счастливыхъ грезъ, въ завѣтный міръ безсмертной красоты -- чистой, высокой, безгрѣшной, какъ эта весенняя ночь, какъ эти могучіе, вдохновенные звуки.
Марья Эрастовна сидѣла, задумчиво опустивъ голову.
Опять зашептали волны -- и стихли...
-- Боже мой, какъ ему не грѣхъ нападать на искусство,тсчитать лишнимъ, вреднымъ, грѣховнымъ!-- воскликнула внѣ себя Нина.
-- Кому?-- спросилъ Аникѣевъ, будто просыпаясь и отходя отъ рояля.
-- Толстому... Въ «Кренцеровой Содатѣ».
-- А вы развѣ читали?
-- Матушки! когда-жъ это ты успѣла?-- встрепенулась Марья Эрастовна.
-- Я прочла съ Ольгой Травниковой, у нея,-- просто отвѣтила Инна.
Кругленькая генеральша качала головою.
-- Михаилъ Александровичъ, я не читала,-- обратилась она лъ Аникѣеву:-- говорятъ, это ужасно... правда?
-- И да, и нѣтъ, тамъ много страшной истины; но такъ же много и преувеличенія; во всякомъ случаѣ, это не для легкаго чтенія и... такой молодой дѣвушкѣ, какъ княжна, читать совсѣмъ бы не слѣдовало,-- говорилъ Аникѣевъ.-- Я помню, мнѣ было лѣтъ двѣнадцать, одинъ очень почтенный монахъ меня сталъ исповѣдывать по подробному требнику... Я многихъ грѣховъ совсѣмъ не понималъ и, думаю, до сихъ поръ бы, несмотря на мою грѣховность, не зналъ бы объ ихъ существованіи. Монахъ счелъ нужнымъ дать мнѣ всѣ объясненія. Я ушелъ отъ него съ ужасомъ и омерзѣніемъ въ душѣ, я долго думалъ, что если въ мірѣ такіе отвратительные и безсмысленные грѣхи и если даже дѣти моихъ лѣтъ могутъ такъ грѣшить, а иначе зачѣмъ-же было меня о нихъ спрашивать, то люди совсѣмъ не должны существовать... Мнѣ кажется, княжна, что и вы это-же самое чувствовали послѣ «Крейцеровой Сонаты». Такъ, вѣдь?