Страница 65 из 83
-- Да, вы угадали,-- вспыхнувъ, произнесла Нина:-- только вотъ-же вы сами говорите, что много ужасной правды...
-- И въ требникѣ тоже правда,-- сказалъ Аникѣевъ:-- но изъ этого еще не слѣдуетъ, что нелѣпѣйшіе грѣхи, существованія которыхъ человѣкъ, проживя всю жизнь, можетъ совсѣмъ и не подозрѣвать, составляютъ общее правило, обычное явленіе даже и въ дѣтяхъ... А Толстой именно говоритъ обо всемъ, какъ объ общемъ правилѣ... Однако, онъ-ли говоритъ? «Крейцерова соната» возбуждаетъ столько толковъ, что, можетъ-быть, онъ самъ объяснитъ, гдѣ тутъ его собственныя мысли... Пока-же я думаю, что устами Позднышева говоритъ вовсе не авторъ.
-- Почему-же вы такъ думаете?-- нетерпѣливо спросила Нина.
-- Потому что мнѣ странно предположить, что Толстой выбралъ въ провозвѣстники своихъ убѣжденій Позднышева, вложилъ свои мысли въ уста помѣшаннаго человѣка. А что Позднышевъ помѣшанный, въ этомъ нѣтъ никакого сомнѣнія. Толстой, со всѣмъ своимъ талантомъ, создалъ живой образъ помѣшаннаго. Онъ придалъ ему всѣ черты, всѣ, какъ внутренніе, такъ даже и внѣшніе признаки ненормальности, психической болѣзни. Не только врачъ, но и всякій, кто видалъ сумасшедшихъ и маньяковъ, ошибиться въ Позднышевѣ не можетъ.
Нина задумалась.
-- Такъ вы увѣрены, что тамъ очень много преувеличеній?-- спросила она.
-- Конечно, вѣдь, вотъ вы сами воскликнули, что онъ грѣшитъ, считая искусство вреднымъ и ненужнымъ... Такъ и во многомъ другомъ. Но много тамъ и правды, часто встрѣчающейся въ нашемъ обществѣ, и эта правда сказана съ огромною силой!.. Только выводы Позднышева -- выводы помѣшаннаго, страдающаго idée fixe маньяка, и не могутъ быть выводами здравомыслящаго человѣка. Если есть люди, даже много людей, которые совсѣмъ заглушили въ себѣ духовнаго человѣка и живутъ, какъ звѣри -- это еще не значитъ, что все человѣчество превратилось въ стадо животныхъ. Если Позднышевы, хотя-бы имя имъ было легіонъ, не понимаютъ ни истинной любви, ни настоящаго брака -- это еще не значитъ, что совсѣмъ и нѣтъ любви, и что бракъ мерзость. Если музыка Бетховена на кого-нибудь имѣла дурное вліяніе и помѣшаннаго человѣка подтолкнула на гнусное преступленіе -- это еще не значитъ, что искусство, высшій изъ даровъ природы, подлежитъ позорному истребленію. Провозглашать все это, требовать этого и видѣть спасеніе отъ зла въ прекращеніи человѣчества можетъ только безумецъ, такъ правдиво изображенный Толстымъ.
Аникѣевъ замолчалъ.
Молчала и Нила. У нея явились и новыя мысли, и новыя ощущенія. Она была согласна съ Аникѣевымъ и радовалась, что въ «Крепцеровой Сонатѣ» такъ много преувеличеній. Но все-же оставалось для нея много неяснаго, оставались тяжелыя противорѣчія. Она хотѣла бы поговорить обо всемъ этомъ съ Аникѣевымъ, и ей жаль было, что именно съ нимъ объ этомъ говорить нельзя, и она никогда не рѣшится.
-- Непремѣнно достану «Крейцерову Сонату» и прочту!-- сказала Марья Эрастовна.
XVIIІ.
Они не замѣтили, какъ кто-то позвонилъ въ передней, какъ отворили двери. Въ гостиную входилъ высочайшій сухой старикъ съ гладко выбритымъ лицомъ и бѣлою, какъ снѣгъ, головой. Благообразный и даже важный, весь въ черномъ и съ черепаховымъ pince-nez на широкой лентѣ, онъ походилъ на отставного министра; но былъ всего-на-всего Иваномъ Ивановичемъ, скромнымъ стряпчимъ, «по гробъ жизни» преданнымъ генеральшѣ.
-- Простите, ваше высокопревосходительство, что я въ столь позднее и неурочное время рѣшился васъ побезпокоить,-- говорилъ онъ, направляясь къ Марьѣ Эрастовнѣ:-- новость есть небольшая по нашему дѣлу, такъ не хотѣлъ тянуть, надо-бы къ завтрашнему утру имѣть отъ васъ инструкціи.
-- И прекрасно, что не теряете времени, Иванъ Ивановичъ,-- отвѣтила ему, вставая, Марья Эрастовна:-- пожалуйста, пройдите, и я за вами...
Иванъ Ивановичъ «прошелъ», а Марья Эрастовна обратилась къ Аникѣеву:
-- Извините, дѣла! Этотъ господинъ какъ захватитъ, такъ не скоро выпускаетъ, человѣкъ онъ обстоятельный... но, вѣдь, вы еще посидите!
Такимъ образомъ Аникѣовъ съ Ниной остались вдвоемъ.
Она подсѣла къ нему поближе, взглянула ему въ глаза и улыбнулась. Въ этой улыбкѣ было что угодно: и безсознательное кокетство, и признаніе въ своей радости, и просьба о снисхожденіи.
-- Вы на меня не сердитесь?-- тихо спросила она.
Аникѣовъ отвѣтилъ ей ласковымъ взглядомъ.
-- Если-бъ и было за что,-- сказалъ онъ:-- развѣ можно сердиться на васъ, когда вы умѣете такъ улыбаться!.. Вѣдь, мы друзья, я такъ и считаю... вы сами мнѣ предложили дружбу... Кажется, у васъ все устроилось, и устроилось хорошо? Я очень радъ за васъ, въ Марьѣ Эрастовнѣ ошибиться нельзя, и я чувствую, это видно сразу, она васъ любитъ.
-- Да, слава Богу, мои дѣла устроились хорошо, и такъ быстро, такъ быстро! Я скоро начну жить, я ужъ отъ всего прежняго отдохнула, и скоро начну жить! А вы вотъ поблѣднѣли... vous etes bien triste, bien fatigué![2] Это нехорошо и этого не должно быть!
-- Запретите, да такъ, чтобы я не смѣлъ васъ ослушаться,-- съ печальной улыбкой проговорилъ Аникѣевъ.-- Вылѣчите меня,-- je ne demande pas mieux!
-- Чтобы лѣчить, надо знать болѣзнь, а я, вѣдь, ничего не знаю,-- отвѣтила ему Нина.-- И ни о чемъ я не смѣю васъ спрашивать и знаю, что моя навязчивость просто неприлична, что она можетъ васъ навсегда оттолкнуть отъ меня... и непремѣнно я должна знать, отчего вы такой, потому что больше желать вамъ добра и счастья, чѣмъ я желаю, нельзя, нельзя!
Не въ первый разъ слышалъ Аникѣевъ такія слова. Часто его и жалѣли, и желали ему счастья, и увѣряли его въ чистой братской любви и дружбѣ... И когда онъ не хотѣлъ понять, вѣрнѣе, дѣлалъ видъ будто не понимаетъ, что эта чистая любовь и дружба лишь дипломатическая или военная хитрость, на него сердились.
Но тутъ было совсѣмъ не то -- Аникѣевъ чувствовалъ, что къ нему стремится дѣйствительно чистая, юная душа, проснувшаяся для жизни и полная всякой благодати. Онъ ужъ не охлаждалъ себя разсужденіемъ о томъ, что Нина «психопатка». Ему просто вдругъ стало хорошо и уютно съ нею, отъ нея вѣяло на него тепломъ, и ея синіе прекрасные глаза ровно ничего не говорили его чувственности; но много говорили его очень уставшему сердцу. Кто-жъ и пойметъ его, кто-жъ и пожалѣетъ, какъ не такое юное созданіе, еще не успѣвшее умудриться жизнью, еще не научившееся считать и глупостью и пустяками то, отъ чего стонетъ душа бѣднаго художника!..
-- Смотрите-же, не пеняйте потомъ на меня!-- упавшимъ голосомъ, едва слышно, сказалъ онъ Нинѣ.-- Не пеняйте на меня, если моя дружба принесетъ вамъ тягость! Между нами цѣлая бездна... но, можетъ быть, вы и черезъ эту бездну меня разслышите и поймете... Я въ васъ вѣрю, сейчасъ, вдругъ повѣрилъ! И мнѣ не трудно, не стыдно сказать вамъ все, только всего сразу не скажешь. Пока -- знайте одно изъ многаго: есть такое, что мнѣ дороже и ближе всего въ мірѣ, и это самое дорогое и близкое у меня отнимаютъ, губя этимъ и его, и меня...
-- Господи! Что-жъ это такое?-- широко раскрывая глаза и даже блѣднѣя, прошептала Нина.
-- Это моя дочь, моя Соня.
Маленькая княжна нѣсколько мгновеній не могла произнести ни звука.
-- У васъ есть дочь? Вы женаты?-- наконецъ, воскликнула она.
-- Да, я женатъ... только ужъ давно убѣжалъ отъ моей жены... видите, какой я ужасный человѣкъ, какой я неподходящій другъ для молодой дѣвушки...
Она молчала совсѣмъ пораженная. Но потомъ шепнула:
-- Ради Бога говорите все, что можете.
Тогда онъ разсказалъ ей все, что могъ, относительно и Сони, и своего разоренія и той безысходности, въ которую поставили его дѣйствія Лидіи Андреевны, рѣшившейся во что бы ни стало заставить его вернуться къ ной...
-- Это все? Вы мнѣ все сказали?-- почти рѣзко, строго спросила Нина.
-- Нѣтъ, не все... только довольно и этого.
-- Не таите, ничего не таите!-- настойчиво, почти плача, требовала Нина.-- Теперь вы уже не можете, не должны ничего таить отъ меня... Такъ пришлось, такъ надо... Вы сказали, что повѣрили въ меня, то-есть, повѣрили въ то, что я достойна вашей дружбы и откровенности. Не теряйте этой вѣры! Я все сдѣлаю, все, чтобъ облегчить ваше горе, найти для васъ выходъ... Я не знаю, что я могу, но вѣрю, Богъ мнѣ поможетъ... Не холодѣйте, не думайте, не разсуждайте, а скажите все!
2
вам очень грустно, очень устали! (фр.)